Как только дверь заперлась снаружи, угрюмые лица тюремных людей немного посветлели.
– Заходи, хата людская, сейчас чифир поставим.
Я огляделся.
В камере было нереально тесно, на от силы двенадцати квадратных метрах пространства находилось трое двухспальных нар, железный стол, вмонтированный в пол, и девять человек, я был десятым. Общая обстановка и атмосфера напоминала то ли индийские трущобы, то ли стоянку цыганского табора: развешенные повсеместно цветные тряпки и белье, пластиковые бутылки, приспособленные под посуду, несколько раскрытых для игры нард, и все это в густом сигаретном дыму. Причем дым не клубился, а стоял, являясь частью атмосферы камеры и причиной тусклого света.
– Да что ты стоишь у тормозов, проходи! – сказал огромный бородатый мужик, похожий на террориста.
По всей видимости тормозами он называл обитую жестью дверь, через которую я вошёл, а не людей, с которыми я стоял.
Проходить собственно было некуда, от двери/тормозов до стола было всего три шага, а по бокам - туалет и шконки (нары). Из вещей у меня были только матрас и подушка, которые весь этот небольшой проход и заняли.
Тут откуда-то сбоку появился парень славянской внешности, бритоголовый, в черном поло Lonsdale, ромпер стомпер, только без свастонов и черного бомбера. Его кожа была настолько белой, что даже отливала синевой, и это резко контрастировало с более темным цветом кожи остальных людей в камере.
Тогда я ещё не знал, что если долго держать человека в подвале без солнечного света, то его кожа сначала просто белеет, а потом начинает приобретать нездоровый синеватый оттенок (на смуглых южан и жителей средней Азии это почему-то не распространялось, их кожа серела), это как по загару туриста можно определить, как долго он находится в отпуске в жаркой стране, так и по цвету кожи арестанта можно понять, как долго он в заключении.
Так вот, этот бритоголовый бодро подхватил мой матрас и принялся его расскладывать на одной из шконок.
А между тем, все тюремные люди, встречавшие меня у порога, расселись по разным местам, кто-то залез на второй ярус, кто-то уселся за стол, и даже немного показалось, что камера не такая уж и тесная.
Здоровый террорист усадил меня за стол и принялся расспрашивать, кто я такой и за что сюда попал, ненавязчиво и даже немного по-дружески. Сочувственно цокал языком, когда узнал, что я тут всего из-за 2-х граммов скорости, не без интереса уточнил, где сейчас находится автомобиль, в котором меня приняли, также зачем-то его марку, год выпуска, а вот когда спросил, на кого он оформлен, я почему-то машинально соврал, что на отца, расспросы прекратились.
Пока.
Бритоголовый ариец в это время уже заварил чифирь, все спустились со своих мест и сосредоточились вокруг стола, снова стало очень тесно.
Террорист первым поднял кружку с чифиром, кивнул в мою сторону, как будто это алкоголь, и торжественно произнес:
"Мы рады приветствовать тебя в нашей светлой братской хате. Меня зовут Руслан, и я тут за людским."
"Светлая хата" прозвучало издевательски по отношению к этому убитому и прокуренному подвалу, "братская" на самом деле тоже, но об этом судить я тогда не мог. Почему он сказал "людским", а не "человеческим", я тоже не понял и списал это на плохое знание русского языка, к тому же он говорил с сильным акцентом, с трудом подбирая слова. В завершении "тоста" он неожиданно громко выкрикнул: "Жизнь Ворам!", на что все хором ответили "Вечно", после чего сделал два небольших глотка чифира, больше для вида, как мне показалось, и передал стакан следующему человеку, который также представился и сказал пару слов на ломаном русском. Я не запомнил тогда ни одного имени, они казались страшными арабскими заклинаниями, состоящими из одних согласных, кроме Феди, да, именно так звали того самого ромпера-стомпера. Все говорили примерно одно и то же, что рады приветствовать и что "дальше-больше посидим, пообщаемся".. Кроме Феди, Федя просто поздоровался и был единственным, кто при этом добродушно улыбался.
Грегори Робертс в своем бестселлере Шантарам, описывая австралийскую тюрьму, говорил, что улыбаться в тюрьме нужно с осторожностью, потому что хищные люди считают улыбку слабостью, а слабые рассматривают ее как приглашение. Пожалуй, это утверждение справедливо и для российской тюрьмы, но стоит добавить, что в нашей тюрьме улыбка это прежде всего "хули ты тут лыбишься?", а потом уже слабость или приглашение.
После 9-го "жизнь ворам" кружка чифира дошла до меня, и если я правильно понял правила игры, то мне тоже предстояло представиться и сказать пару слов. Мне ужасно не хотелось врать и говорить что-то пафосное про то, что я рад всех приветствовать. Потому что не рад, потому что я в тюрьме, и это самое дерьмовое событие в моей жизни, а тут ещё и все вы... не самая приятная компания, а ещё в конце все говорят "Жизнь Ворам", мне тоже нужно говорить? Почему ворам и почему жизнь, а самое главное – почему вечно? Что тут вообще происходит с русским языком?
Я пролепетал что-то про то, что я тут первый раз, и вообще меня скоро должны вытащить.."дальше-больше, пообщаемся", жизнь ворам, два глотка чифира, повторил ритуал с абсолютно не понятной для меня семантикой.
Все опять расползлись по углам и не проявляли ко мне никакого интереса. Кроме Феди, который угощал меня кофе со сгущенкой и пресным печеньем.
Федя был шнырем.
Как я это понял?
Ну, во-первых, здоровый террорист сказал ему: "слышь, Белок, угости гостя чаем", не думаю, что белком могли окрестить высокоранговую особь в этой стае, а во-вторых, остальные также не баловали его любезностью, обращаясь не иначе как "слышь" или "эй" и преимущественно в повелительном наклонении. При знакомстве Федя оказался никакой не ромпер стомпер, бритый череп – в тюрьме обычная прическа и вскоре для меня потеряет свою маргинальность, черное поло мейд ин Юнайтед Кингдом – досталось ему от другого сидельца, футбольного фаната, (и вообще судить по одежде в тюрьме плохая затея, шмотки тут кочуют друг от друга, а во многих хатах вообще есть мешки с вещами, которыми можно всегда одеть вновь прибывшего бедолагу или даже найти что-то приличное, чтоб поехать на суд. Я тоже, например, перед отправкой в лагерь пополнил такой хатный мешок всеми цветными вещами, что скопились у меня за время отсидки).
Так что первое впечатление меня обмануло, Федя был вполне себе интеллигентным молодым человеком: москвич, студент технического вуза, увлекается игрой на флейте в этно-группе, видеоиграми и употреблением амфетаминов.
Он как-то сразу проникся ко мне симпатией (наверное потому что я-таки улыбнулся ему в ответ), и сразу рассказал про все свои увлечения, непростые отношения с родными, как он попал в тюрьму и почему он тут уже год. Прямо набросился на меня со всеми этими рассказами, разговорами, как голодный. Правда, посреди рассказа про флейту, с дальнего шконаря, что у окна раздался голос: Белок! У меня тоже есть флейта, поиграешь?
Судя по тому как Федя закатил глаза, шутка явно была не самая свежая, однако вызвала достаточно бурную реакцию. Я даже не могу назвать это смехом, кто-то издавал хлюпающие звуки, что-то среднее между сильной икотой и рвотным позывом, кто-то просто пищал, кто-то выл, улюлюкал, барабанил по кровати. Диковатое зрелище.
Дальше Руслан, который смотрящий за хатой, объяснил мне, что три следующих дня я гость, со всеми вытекающими, добываться до меня никто не будет, наоборот, задача остальных помочь мне освоиться. За это время я должен осмотреться, понять кто есть кто, как себя нужно вести, как говорить, что можно, что нельзя, "в общем, проявляй интерес, я все тебе доведу" - завершил он свою речь, которая явно давалась ему с трудом. "Доведу"... куда меня доведут? Переспросить я постеснялся, т.к. реально не мог понять, это специальный тюремный термин или опять банальное незнание языка?
От меня отстали.
Между собой жители камеры общались на каком-то среднеазиатском языке и казалось легко понимали друг друга. В последствии, конечно, я понял, что язык не один, а четыре, и далеко не все могут полноценно коммуницировать меж собой. Тогда я этого не знал, и меня здорово напрягало, что я не понимаю ни слова, о чем все вокруг говорят.
Я был почти уверен, что они говорят обо мне, и иногда даже казалось, что они обсуждают, как избавится от моего трупа, а один, обильно жестикулирующий азербайджанец, явно предлагал меня съесть.
Мне выделили спальное место на втором ярусе, с расчетом на то, что днём там будет спать другой человек, тк хата перенаселена. Шконку мне нужно было уступить на утренней проверке в 8:30, поэтому спать я улёгся сразу после отбоя в 22:00. На карантине именно в это время в камерах гасят свет, здесь же, в обычных камерах, свет горел 24/7.
О наступлении отбоя я узнал по крику откуда-то из-за оконной решетки (решки): "АУЕ!! (Запрещённая в России организация) Тубанар!! Налаживаемся!!". Что такое наладка дорог я уже знал, но вот почему Тубанар? Я что на Тубанаре? У меня что туберкулёз?
Я долго не мог уснуть, не мог успокоить ум, остановить мысли...раньше, чтоб побыстрей уснуть, я просто думал о чем-нибудь приятном, и с этими приятными мыслями неспешно проваливался в сон, сейчас ни одна мысль не могла быть приятной, каждое хорошее воспоминание – это по сути напоминание о потерянном, каждая позитивная мысль о будущем – это бессмысленная фантазия, не за что цепляться, нет никакого позитивного будущего, я в тюрьме! Как тут уснёшь...
А тут ещё этот гам.
Я помню, как когда-то удивлялся, сколько негативных эмоций и шума может вызвать простая настольная игра.
Но после того, как увидел игру в нарды между азербайджанцем и армянином, наши ссоры из-за Монополии – это милые белочки, дерущиеся за орешек.
Если б я не знал сути игры, то мог бы подумать, что основная цель здесь кинуть как можно громче кости на доску, а потом переорать оппонента, перемещая фишки по полю...
Меня разбудили часа в два ночи. Террорист Руслан подозвал меня в угол камеры и протянул телефон, обычный такой, кнопочный, на, говорит, звони!
Спасибо, конечно, удивился я спросонья, но я не знаю ни одного номера телефона, совсем ни одного, и даже мамы с папой. Все записано в телефоне. Руслана этот факт очень удивил.
Как так не знать телефоны родственников?
Вот так.
В памяти был только номер бывшей жены, я живо представил себе, как звоню ей посреди ночи сообщить, что в тюрьме...нет, пожалуй, не стоит звонить. Наверняка тут можно достать телефон с интернетом. Руслан говорит можно, но уже не сегодня.
Снова ложусь спать под шум и гам в этом жутком логове.
Вскоре меня разбудил странный звук, я долго лежал с закрытыми глазами, не мог понять, что это за звук, и как он может тут оказаться.
Я слышал всхлипы, нет, рыдание!
Знаете, когда человек, урывисто глотает воздух, пытаясь вздохнуть через распирающие его слезы. На соседней шконке, укрывшись с головой одеялом, ритмично вздрагивая, плакал Федя. Да, это определенно был его голос.
С другого конца камеры в его адрес слышалась смесь азербайджанского и русского, поток чернушной брани, такой мерзкой, какой умеют ругаться только кавказцы, смакуя каждое слово, во всех подробностях, поэтапно описывая гомосексуальный акт с оппонентом. По голосу я узнал того шутника, который днём позволил себе довольно вольную шутку про флейту.
Заснуть под эти звуки оказалось немного сложнее, чем под игру в нарды...
Утренняя проверка теперь проходит следующим образом: вся хата, кроме смотрящего, сомнамбулической походкой выходит на продол и строится вдоль стены. Пока нас считают, в это время в камере мент с колотушкой, как у Харли Квин (большой такой деревянный молоток), стучит по решетке и камерной мебели. Я так понял, тем самым проверяет их целостность и прочность.
(Все, проверка окончена, а вместе с ней и мое право на шконку).
Пока мы стояли, я до неприличия долго всматривался в лицо Феди, пытаясь найти на нем следы ночного эксцесса, но вся его мимика, да и все его поведение не давали даже намека на то, что этой ночью у него была истерика, как будто ничего не произошло, ничего не случилось. А может быть это случается каждую ночь? Отсюда вся будничность жестов.
Потом я услышал кусок разговора, где тот самый азербайджанец говорил о Феде какому-то таджику, что мол он ему вчера полночи "доводил". Опять это слово. Доводил куда? До слез доводил? Так куда меня доводить будут, и главное когда?
Сейчас самому кажется диким мое непонимание этой всей тюремной лексики и понятий, в те дни старался фиксировать недоумение, смятение и даже порой ужас, которые вызвала у меня тюрьма. Меня пугало, что когда-то и для меня это все станет обыденностью, нормой.
Это, знаете, как первый раз сильно накуриваешься в компании, так сильно, что даже не можешь говорить, максимум что можешь выдать - это "я в порядке, все нормально", и молча наблюдаешь за окружающими, поражаясь, как это они так свободно себя чувствуют и болтают в этом состоянии, хотя скурили не меньше твоего. А через неделю в этой компании ты накуренный выдаешь вслух такие потоки сознания...вот мне почему-то всегда было важно помнить, как ты скромно сидишь в углу и изо всех сил делаешь вид, что не словил бледного.
Как я мог не понимать, что "доводят" не куда-то, и уж тем более не до слез, а доводят информацию до человека, в частности Арестантский Уклад (который Един) доводится до каждого вновь прибывшего в обязательном порядке. Почему это важно? Потому что после того, как до тебя довели, ты уже понимающий, и с тебя можно спросить по всей строгости. Странно даже, что речевая конструкция "спросить с кого-то" тоже была для меня не совсем понятной, хотя сейчас часто замечаю ее даже в лексиконе публичных людей.
Дальше - "Тормоза", и это очень странное слово, так в тюрьме называют входную дверь в камеру, которая, как вы понимаете, отличается особой прочностью. Ничего не могу сказать про этимологию, почему именно "тормоза", мне так никто внятно не объяснил, замечу, что люди, особо пораженные тюремным синдромом, тормозами называют любые двери, не только в камеру, ворота тюрьмы, дверь в кабинет – все тормоза.
Дубок. Дубок – это стол в камере, обычно вмонтирован в пол, иногда в стену. Почему дубок? Скорее всего, потому что раньше стол был сделан из неподъемного антивандального дуба. Но это мои догадки, точного ответа не слышал. Дубок считается одним из святых мест в хате, наравне с дорогой и содержится в чистоте. За дубком проходят все важные переговоры, рамсы, встречи и проводы с чифиром. Кстати, про чифирь. Чифирь называют арестантской водкой, помимо того, что его пьют просто так, чтоб взбодриться, он непременный атрибут некоторых ритуалов, один из них – "встреча вновь прибывшего", я описал выше. Причем ритуализировано даже простое его употребление - пить нужно строго по 2 глотка, один - за людское, второй - за воровское.
Людское. Очень широкое понятие, если коротко, то это все правильное с точки зрения воровской идеи. Людской может быть хата, где сидят порядочные арестанты, людским может быть отношение. Людское не равно человеческое, и даже часто ему противопоставляется. Это отдельная большая тема, без которой нельзя понять тюремную социологию, и я её обязательно раскрою в полной мере позже.
Тубанар. Да, я действительно попал на корпус Матросской Тишины, который так называется. Это отдельный от основных зданий корпус, в котором действительно содержатся больные туберкулёзом, но они содержатся на третьем этаже, на втором – люди с подозрением на туберкулёз и легочными заболеваниями типа пневмании, а на первом – обычные заключённые. В принципе, больные открытой формой туберкулёза (заразные) содержатся на третьем этаже и по идее содержатся на условиях карантина, но ночью, когда налаживается дорога, они так же в ней участвуют, отправляют и принимают грузы во все камеры трёх этажей. Наша хата, например, славливалась с верхней на втором этаже (где лежат с подозрением), на мой резонный вопрос, нет ли у тебя туберкулёза, человек сверху ответил, что нет, можно не волноваться, слава богу тубика у него нет, у него рак лёгких.
Так прошла моя первая ночь в людской хате, можно сказать, что я скромно просидел в углу и делал вид, что не словил бледного.