Городок Римини, где их разместили, на несколько километров растянулся вдоль Адриатического моря, с мая по сентябрь принимая толпы отдыхающих со всего мира. Но в октябре пляжи пустели, и, несмотря на теплые дни, сюда почти никто не заглядывал.

Отель, стандартные три звезды, впечатления не произвел. Хорошо, что близко море. Маргарита решила не ужинать, чтобы не тратить время, и все-таки сбегать на пляж. Пока она собиралась, внезапно стемнело, и ей пришлось сделать усилие, чтобы выйти на улицу. Был бы рядом муж, они накупили бы всякой всячины и непременно отправились бы перекусить к морю. Но одной… Немного поколебавшись, она все-таки заглянула в кафе, купила пиццу, бутылку воды и зашагала к пляжу.

Маргарита подошла к воде – та была теплой и очень соленой. Море слегка шумело и пенилось, будто что-то живое, и она поняла, что ни за что не войдет в эту урчащую грозную темноту.

– Да не пойду я, не пойду, – сказала приближающейся волне и направилась к одинокой беседке. – А вот посидеть – посижу. Воздух…

– Ну наконец-то!

Маргарита вздрогнула, не сразу узнав голос Кириллова.

– Целый час вас ищу. Не думал, что вы здесь. Одна, на море, ночью… Хотел объясниться.

Она молчала.

– Маргарита Вениаминовна, если вам нужно, чтобы я уехал, если вам неприятно, то завтра меня здесь не будет. У меня друзья в Сан-Ремо, это поездом часов шесть. В Риме и Флоренции я уже был, так что теряю не много.

– Тогда зачем поехали, раз были?

– Зачем-зачем… Хотелось посмотреть, как вы отреагируете.

– Ну, посмотрели?

Он помолчал, отвернулся, сел на скамейку, взглянул на нее снизу вверх:

– Дома мы видеться с вами не можем. Почти что не можем. А здесь случайно оказаться в одной группе… могли. Ну и еще… Возможно, я скоро уеду из страны. Надолго. И мне бы хотелось…

Он не договорил, потому что к беседке кто-то быстро приближался.

– А, вот вы где! Обшарил весь отель. – Подтянутый господин, с которым Маргарита любезничала в автобусе, подошел к Кириллову и протянул руку:

– Светланов. Алексей Петрович.

– Дирижер? – усмехнулся тот.

– Дирижер, дирижер… Двадцать лет дирижирую кондитерской фабрикой – иногда выходят шедевры.

– Сергей Кириллов. Отчество опустим.

Выдержав короткую паузу, он вдруг встал на руки и довольно ловко направился к пирсу, поднялся по ступенькам, миновал весь пирс и только там, где он обрывался над морем, встал на ноги, даже не покачнувшись, потом вернулся к беседке и стал раздеваться:

– Вы не против, если я выкупаюсь?

– Не утоните и скорее возвращайтесь, – отозвался Светланов, тут же забыл о нем, подошел к Маргарите, ловко открыл сумку, в которой оказались сыр, оливки, семга, тончайшие лепешки, две бутылки сухого вина и даже одноразовая скатерть:

– Всю дорогу летел и думал: вот прилечу и отправлюсь пить вино на море.

– Так любите море или вино?

– Сочетание вина с морем. Хорошего моря с хорошим вином. От нашего, знаете ли, голова болит. А море… После второго курса мы ездили в Сочи и все вечера вот так просидели на пляже под домашнее вино. Вот просто сидели, общались, Кто-то пел. А в моей голове всё время крутилась мысль: и чего это люди сбились с ног в поисках счастья, которое вот оно, здесь и сейчас, без всяких условий и вопросов.

– Ничего себе без условий, – улыбнулась Маргарита. – Вы были молоды, здоровы, имели будущее, силы, планы.

– Ну, это ведь понимаешь только сейчас. А тогда представлялось как данность, как точка отсчета. Вот за этим и езжу.

– И что, получается?

– Да, бывает. Сколько вам лет?

Маргарита в упор посмотрела на Светланова, который уже успел соорудить стол и даже разлить вино по одноразовым стаканчикам, рассмеялась и четко проговорила:

– Много. Сорок один.

– Простите, ради бога. Думал тридцать два – тридцать три, поэтому спросил. Скрывайте, обязательно скрывайте.

– Зачем же скрывать? Да и кому дело?

– Ну, мало ли кому! Вон этому парнишке.

– Мой бывший студент. Представьте, встретились случайно… Как ловко вы тут всё устроили. Но постойте. Совсем не помню вас вначале, в аэропорту. Ведь мы летели вместе?

– Я опоздал. Знаете, обычно, когда посадка уже заканчивается, девушки в форме бегают по залу и вылавливают одного-двух пропавших пассажиров, без конца объявляя по громкой связи, что не могут найти гражданку Кастрюлину, – раздражает ужасно. В этот раз отлавливали меня. Причем до сих пор не могу понять, как это случилось. Приехал я рано, прошел регистрацию, читал, вдруг вспомнил, что хотел купить разговорник, и тут…

– Какая-то временная яма.

– Именно, Риточка, яма. Оставалось как минимум сорок минут – и вдруг… кругом кричат мою фамилию.

– Такое бывает в местах, где времени придается избыточное значение, – например на вокзалах. Иногда оно, впрочем, растягивается.

– Господи, хоть один человек мне поверил! Чуть не оштрафовали за задержку рейса.

Маргариту немало повеселил этот странный рассказ, а больше всего сам господин с кондитерской фабрики, который ей сразу понравился, как нравится всё безопасно-приятное.

– Но за что же мы выпьем? – спросила она, наклонив голову так, что бледно-золотистые волосы упали стеной (движение, свойственное ей в юности, а затем вдруг исчезнувшее на годы). Боковым зрением она видела, как Сергей вышел из воды и медленно направлялся к беседке, ничуть не замерзнув на ветру и будто сделавшись еще выше ростом, чем был.

– За время. Чтобы оно растягивалось, если нужно. Вот как сейчас, к примеру.

Светланов протянул стаканчик подошедшему Кириллову и жестом пригласил его к столу.

– Ну, как вода?

– Соленая. Густая. Но плыть легко – выталкивает. – Он обернулся полотенцем. – Только мелко. Идешь, идешь – всё по колено. Не хотите?

– Нет, не хотим, – ответил Алексей Петрович за себя и Маргариту. – Ведь не хотим?

Та усмехнулась:

– Нет, нет. Придется ждать до лета. Чудное вино, спасибо, Алексей Петрович. Поверить не могу, что завтра окажусь в Венеции. А на гондолах нас прокатят?

– Ну, конечно, это входит в программу, – пробуя вино, отозвался Кириллов. Он взглянул на Маргариту и замер в удивлении: так она изменилась за те пятнадцать-двадцать минут, которые он отсутствовал. Не то чтобы помолодела, хотя присутствовало и это, но что-то в ней зарделось, зажглось, линии шеи, лица, прически приняли более совершенную форму, будто невидимый художник решил кое-что подправить в этом образе и сделал три-четыре штриха: придал блеска глазам, выразительности – взгляду. Он чуть было не спросил: «Что с вами?» – но вовремя остановился, стараясь смотреть на огни, уходящие полукругом вдоль моря к самой линии горизонта. Говорить, слава богу, не требовалось – за всех говорил Светланов, Маргарита отвечала ему междометиями и мимикой, которой Кириллов в ней прежде не замечал: наклон головы, долгий немигающий взгляд, взлет бровей и то, как она трогательно приоткрывает рот, когда ее что-то волнует по-настоящему…

– …Непостижимая, непостижимая страна, – скороговоркой продолжал Алексей Петрович. – Когда я был здесь первый раз, испытал настоящий шок и всё сравнивал, сравнивал. У нас жанр портрета появился в восемнадцатом веке, до этого – икона, плоскостное изображение, я уж молчу про скульптуру. А у них пятнадцатый век – Микеланджело, Рафаэль, Леонардо да Винчи! Собор Святого Петра, флорентийские средневековые храмы – у нас до сих пор нет ничего подобного. И, конечно, не будет.

– Ну, что вы сравниваете – юг, тепло, всё растет и зреет само, – встрепенулся Кириллов, – а мы веками только и делали, что согревались и не могли согреться. Гигантские пространства, климат, двести лет монголо-татарского ига.

– А что же наши южные соседи, ну, бывшие республики, в своем тепле не сделали того же? Ведь ничего ж не сделали, согласны? У нас – да, холод, а у них, в Европе, чума и войны, голод. Нет, фишка в другом. И первый, кто это понял, был Петр, оттого он и позвал итальянцев строить новую столицу.

– Там были не только итальянцы: немцы, французы, голландцы…

– Да бросьте. Эти четкие длинные линии, эти площади явно перенесены с Рима. Скопировали, что смогли, раз своих идей не нашлось.

– Ну, тогда уж всё перенесено с Рима: Париж, Берлин и Лондон…

– В какой-то мере да. Рим – подлинник, всё остальное – копии.

– Ну, я бы так не обобщал.

– Разумеется, это одна из точек зрения, не больше. Есть вещи, которые невозможно не тиражировать – те же улицы-линии или каналы. Но, в конце концов, это лишь абрис, форма, первый план, и он еще не образ города, потому что есть более тонкие вещи. И чтобы их понять, почувствовать, необходимо время, причем не количество дней, проведенное в этом месте, а то, сколько раз вы туда приезжали, где были. Ну, взять хоть Петербург – куда здесь тащат иностранцев? Исаакий, Эрмитаж, Петродворец, который новодел от потолка до пола. И редко – в Ораниенбаум, куда, между прочим, не упала ни одна бомба. Основной дворец разрушался естественным путем, а остальное всё целехонько. Так вот. Именно там, на мой взгляд, обитает тот самый петербургский дух, который нам пытаются обозначить в вышеупомянутых местах.

– Что же, по-вашему, Эрмитаж не показывать?

– Да показывать Эрмитаж. Но не судить о городе по одному Эрмитажу. Не делать выводов.

– Тогда нужно ездить не в туры, как этот, а к знакомым, чтобы те демонстрировали не только парадный подъезд, – поспешила вмешаться Маргарита. – Это разные вещи.

Кириллов улыбнулся и замолчал до конца вечера.

Завтра была Венеция. Но по пути остановились в Падуе – всего на час – взглянуть на главную достопримечательность города, собор Святого Антония. Пока ехали, гид Лада рассказала о том, что люди сюда приезжают, чтобы обратиться к святому Антонию со своими просьбами, причем в письменной форме, с приложением фотографий и рисунков:

– И я всегда поражаюсь: есть письма отовсюду и на всех языках. Кроме русского.

– И что же, помогает? – поинтересовался кто-то.

– Конечно, – закивала Лада. – Там есть специальное место для благодарностей, где всегда лежат новые письма.

Немного подумав, Маргарита достала записную книжку, вырвала листок и некоторое время что-то писала, потом скомкала, вырвала новый, исписала его, свернула треугольником. Когда были в соборе, она опустила его в специальную решетку, немного посокрушавшись из-за непрезентабельного вида своего послания. Гид оказалась права: многие письма были изготовлены заранее и имели прямо-таки художественный вид. Особенно письма-благодарности. Несмотря на то что людей в соборе было не так уж много, к святому Антонию выстроилась очередь, русских среди которых и впрямь не было.

«Ну конечно, они более наивны и доверчивы, чем мы, эти европейцы. Вот и сказочников у них больше».

Человек совсем не религиозный, Маргарита, когда бывала за границей, непременно заходила в костелы и храмы, любовалась витражами и росписями, слушала гулкое звучание органа. Даже померанцевые цветы – непременный атрибут католических храмов – здесь не выглядели грубо и раздражающе, а источали аромат Рождества, витающий под этими сводами в любое время года.

– Какой-то хмель, – повторяла она, медленно обходя собор снаружи. Огромные купола перемежались с остроконечными башнями, башенками и колокольнями. По опыту предыдущих поездок зная, что всё это сразу не охватить глазом и не переварить умом, она снимала и снимала, чтоб дома рассмотреть всё хорошенько, в деталях. Детали быстро исчезают и стираются, но в них-то и вся прелесть. И вот, кажется, снимаешь и снимаешь без конца, куда потом, думаешь, это девать, а дома выясняется – не так уж много.

Кириллов, который в автобусе сразу сел рядом с ней, на шаг опередив в этом Алексея Петровича, здесь держался поодаль.

В полдень прибыли в Венецию.

То ли от самого названия города с нарядными домами-улицами, растущими прямо из воды, то ли от звучащей в автобусе песенки с повторяющимся «аморе» в каждой строчке, но Маргарита почувствовала странное и сильное волнение, и, когда перешли на катер, чтобы въехать в город, не могла сидеть – так и простояла на палубе. Туман у берега быстро рассеивался, но очертания домов проступали постепенно. С исчезновением тумана зазеленела вода, и с этой зеленью чудесно контрастировали яркие цвета домов – в основном желтые, терракотовые и белые, иногда розовые, стоящие, точно нарядная, тщательно расписанная декорация, на фоне которой когда-то происходили исторические драмы. Декорация, давно ставшая самостоятельным действующим лицом и пережившая своих героев.

По мере приближения к набережной волнение усиливалось. Маргарите стало казаться, что она как-то связана с этим малопонятным сказочным местом. Но связана не лично, а опосредованно. Вспомнила, что Дягилев умер в Венеции, и известная легенда всколыхнулась из глубин памяти: в молодости ему предсказали «смерть на воде». Из-за этого предсказания воды Дягилев тщательно избегал и, если его труппа путешествовала пароходом, неизменно выбирал иной транспорт. Когда в 1929 году в конце сезона он, как обычно, распустил артистов на лето и больной уехал в Венецию отдохнуть, никто не мог предположить, что это финал. Он, Дягилев, хотел побыть среди гармонии и красоты, поймать их волны и настроить свой инструмент совершенства. Оттого и выбрал Венецию. А жизнь закончилась. И долго-долго его под скрип весел и плеск воды одного везли на остров мертвых – Сан-Микеле. И всё распалось – гениальные танцовщики, художники и композиторы, приводимые в движение этим великим умом и вплетаемые в узор единого театрального действа, разбрелись по свету, в основном трансформировавшись в старательных ремесленников.

Попав в магнитное поле этого мифического города, Маргарита смутно осознала, что ничего никуда не девается, всё происходит здесь и сейчас – нет срока давности. Давности нет. Попытка додумать эту мысль была обречена на провал. Да и вряд ли ее можно назвать мыслью – скорее, ощущение, догадка, блик.

– Что с вами, Рита? – с усилием оторвал ее от этой картинки Кириллов. – Вы так потеряетесь, группа уходит. Я взял вам наушники.

И она не удивилась этому внезапному «Рита», даже как будто обрадовалась, кивком головы давая понять, что не против.

Экскурсовод-итальянка подробно и долго рассказывала о Казанове – его подвигах, победах и приключениях на фоне этих стен.

«Зачем это?» – спрашивала себя Маргарита, впиваясь взглядом в каждое здание и с детской радостью узнавая картинки, знакомые по пейзажам в Эрмитаже и Пушкинском музее, и удивляясь этому узнаванию.

…Передвигаться здесь и впрямь оказалось сложно. Толпы людей со всего света направлялись к площади Сан-Марко разными потоками, которые росли на глазах. Текли, а затем замирали как вкопанные у дворцов и храмов, которые не поддавались мгновенному восприятию – столь сложен и причудлив был их рисунок, столь роскошны были мраморные колонны всех оттенков розового, бордового, серого и зеленого, столь разнообразны скульптуры и скульптурки на золотом и ярко-синем фоне, мозаики и фрески, остроконечные декорированные фронтоны, завершающие порталы и оконные проемы, украшенные ажурной, рельефной резьбой…

Между экскурсией и катанием на гондолах Маргарита, Кириллов и Светланов бродили по узеньким улочкам, всё время стараясь запомнить дорогу и боясь заблудиться. Они двигались, точно в лабиринте, практически наугад, заглядывая в магазины и дворики, и с каждым шагом состояние ирреальности усиливалось. Маргарита то и дело гладила кирпичи, дотрагивалась до камней. И снова, по уверению Алексея Петровича, со временем произошла странная штука:

– Оно растянулось. Ну, сколько мы здесь, Риточка, часа четыре, больше? А кажется, неделю.

– Не неделю. Небольшую, но отдельную жизнь…

Если текст понравился, поставьте, пожалуйста, лайк. Подписаться на канал можно Здесь.

Карта Сбербанк 4276 4900 1853 5700