Урок черчения Витька не любил. Рисовать любил, а чертить не любил. Рисование, это же ведь что? Это творчество. А черчение, это точная штука. Там, если чуток в сторону, или не та толщина, то все, ошибка. Как в математике. Никакой свободы и выбора. А у Витьки душа чистая, широкая, как море. Для него любые рамки, это что то не логичное, противоестественное. Вон голуби, к примеру. Есть большие, есть поменьше, темные, а есть, все белые, как молоко. И это прекрасно. На это можно смотреть бесконечно. Живые, воркуют, смотрят на тебя глазами, клюют там что то на земле. А дважды два, четыре. И все. Точка. Так разве может быть? А вот может. И это расстраивало Витьку очень. И поэтому он не любил черчение. Там тоже, если прямые параллельны, то никогда они не пересекутся. Никогда. Все предсказуемо и определено. Какой интерес в том, что известно и непоколебимо? Никакого. Вот с такими мыслями, Витька брел по коридору к кабинету черчения.
Звонок уже прозвенел, минут как пять уже. В школе воцарилась тишина, а семиклассник Витька Барабанов, стоял, с занесенной рукой для постучать в дверь, перед кабинетом черчения, и решал, пойти на урок, или гульнуть. Сзади раздались шаги. Витька, не оборачиваясь на звук каблуков, уверенно постучал в дверь, и зашел в класс.
Николай Николаевич Заболоцкий, Витьку не то, что не любил, он его не понимал. А Витька не понимал учителя черчения. Он не понимал, как можно любить вот эту всю, никому не нужную, лабуду. Часами человек сидит и чертит что то по линеечке, циркулем что то крутит. И это ему нравится. Дурь какая то, по мнению Витьки.
Как только Витька зашел в класс, то у него был сразу изъят дневник для замечания. Витька был не против. Да хоть весь его упиши, для родителей у него был другой дневник. Сел на свое место, и стал спрашивать у Аньки Комаровой, чего они все чертят. Анька стала объяснять, но Заболоцкий, прервав ее, вызвал Витьку к доске. Через десять минут Витька был выгнан с урока с карандашом в руке.
Конечно же Витька пошел в туалет. Ну, не в коридоре же отсвечивать. До звонка решил переждать там. Раздражал самый дальний унитаз. Там не переставая журчала вода. Витька залез на перегородку, открыл крышку бачка, и поправил грушу. Вода перестала журчать, и бачок стал медленно наполняться водой. Посидев на перегородке еще какое то время, Витька посмотрел на карандаш в руке, и на огромный, белый кусок стены между перегородкой и потолком. В голове стали роиться мысли. Одна смелей другой. От воображаемых картин, Витька даже чуть не свалился вниз. Определившись с контентом, Витька начал творить. На перемене ученики, увидели стене в туалете: " Слава КПСС!", и " Да здравствует Л. И Брежнев! ".
Через два урока Витьку привели в кабинет директора. Вычислили его быстро. Претендентов на такие выходки, в школе было по пальцем пересчитать, ну, а из них только Витька, почти весь урок, болтался неизвестно где. Да еще и с карандашом. Долго отпираться он не стал, и признал факт рисования лозунгов в сортире на третьем этаже. Зачем, почему, как додумался, тебе не стыдно, в комсомол дорогу забудь... Витька начинал тупеть от всех этих слов, но приходилось терпеть. Туалет закрыли, чтобы никто не видел Витькины художества, и ждали отца. Отец был художником на заводе "Газосвет", который изготавливал все неоновые вывески в Москве. И был этот завод в двух шагах от Витькиной школы. Пока Витьку терзали воспитательными звуками, секретарь позвонила директору завода, и отец пулей понесся в школу. Ему показали оскверненный Витькой туалет, в очередной раз пообещали написать телегу в партком завода, и отдали сына. А отец, хоть и был партийный, но больше, все таки, был художником. Вместо того, чтобы непрестанно думать о партии, он думал, как бы нарисовать такой эскиз вывески, чтобы не получился потом, при производстве, перерасход неоновой трубки. И на партсобраниях сидя с тетрадкой в руках, рисовал. Так делали все художники. Со стороны выглядело так, что люди сидят и записывают за докладчиком. А они рисовали. Лет через двадцать, вспоминая эту историю, отец рассказывал, что на работе, все валялись от смеха, когда он рассказывал, зачем его так спешно вызвали в школу. Отца подбадривали, говоря, что в семье растет еще один художник-оформитель. Заодно припомнили, как он на шабашке в колхозе, после шашлыков, когда все попадали спать, остался в мастерской, и за ночь нарисовал лозунг и сам его повесил. Наутро на коровнике криво висел громадный транспарант: " Пятилетку за четыре года и двенадцать месяцев!" Друзья стали вспоминать разные поговорки типа: яблоко от яблони, рыбак рыбака... Громче всех смеялся секретарь парткома, вытирая платком слезы. Кто то предложил выпить за Витькины способности, которые нельзя зарывать.
На следующий день Витьке было сказано, что в комсомол его пока принимать не будут, в четверти поставят " неуд" по поведению, и что на весенние каникулы, в поездку на Кавказ, его не возьмут. Витька сопротивлялся, и говорил, уходящей от него директрисе, что не понимает, почему за такие правильные слова, которые он написал в сортире, можно вообще наказывать. Это же пишут везде, даже на Красной площади! Витька конечно понимал, что школьный сортир, не место для славы КПСС, но по большому счету, не видел причины, чтобы так троекратно его наказывать. Директрисе он нажимал на то, что "неуда", и комсомола вполне достаточно, а вот с поездкой, явный перебор. Витька шел за директором и продолжал разглагольствовать, пока та, не вошла в свой кабинет, и не захлопнула дверь перед Витькиным носом. Секретарша, пожилая и добрая женщина, помнившая еще то время, когда на месте школы был яблоневый сад, грустно смотрела на Витьку.
Шли дни. Все готовились к поездке. До нее оставалось еще три месяца. Витька продолжал копить деньги, и насобирал уже восемь рублей с мелочью. Перед Новым годом Витьку прорвало. Он участвовал во всех подготовках к празднику, что то рисовал, репетировал какие то песни и стихи, и схватив что то, таскал, обливаясь потом, на глазах у директрисы. Причем по нескольку раз на дню. И почти каждый день, перед тем, как уйти домой, Витька заходил к Оксане Сергеевне, директору школы, и говорил ей, что вот сегодня, он опять немножко искупил свою вину, и, может быть, ему все таки разрешат поехать с классом в Терскол, на Кавказ. Оксана Сергеевна сначала злилась, просила секретаря не пускать Витьку в канцелярию, запирал дверь на ключ. Но потом попривыкла к Витькиным визитам, и даже увидела в них, какую то педагогическую пользу. Витька в эти месяцы следил за собой, как никогда. Галстук был всегда выглажен, вся форма чистенькая, ботинки начищены. Перед заходом в кабинет директора, он доставал из портфеля пузырек "Шипра", и, налив немного в руку, шлепал себя этим одеколоном по щекам. Витька даже уроки не прогуливал. Он даже всю домашку делал. У учителей произошел сбой программы, и они только и говорили о том, что не мешало бы еще нескольким ученикам, в сортире чего ни будь написать.
Незадолго до Нового года, Оксана усадила пришедшего к ней Витьку на стул, и стала говорить. Выйдя из директорского кабинета, Витька прокручивал в голове все, что сказала ему Оксана Сергеевна. И по мере того, как Витька снова и снова, вспоминал разговор с директором, ощущение приближающегося счастья нарастало. Из всего того, что говорила Оксана Сергеевна, Витька, удалив все лишнее, запомнил главное: чтобы поехать на Кавказ, надо и дальше быть таким, каким он был в этот последний месяц. А поскольку директриса сама возглавит эту поездку, то именно она будет решать, брать его или нет.
" Неуд" Витьке все таки не поставили, учитывая такие мощные перемены в его поведении. Комсомольский секретарь сказала, что надо готовиться к вступлению в комсомол, а то уже все почти вступили, а Витька нет. И, самое главное, в начале третьей четверти, Оксана Сергеевна, с каким-то странным выражением глаз, сообщила Витьке, что возьмет его с собой на Кавказ. Витьке сразу захотелось выразить свою радость в какой ни будь надписи. Но он сдержался. На время.
Назаренко Максим, 2016.