У представительниц Османской династии было традицией пропихивать супругов на пост Великого визиря. Правда, Ибрагим и Рустем пропихивались сами. Одного поставил на эту должность Сулейман, а другого вела Хюррем. Но Михримах, как типичная принцесса, считала должность мужа своей заслугой.
Как она мучилась с Рустемом, можно поэму-драму сочинять. Муж ее и любил не так, как ей хотелось бы, и приказы относительно брата Баязида через раз исполнял. Михримах долго терпела, потом вспомнила тетю Фатьму и тоже укокошила своего пашу.
Султанша, как положено, делала вид, что скорбит по супругу, даже соболезнования принимала, хотя уместнее были бы поздравления.
Можно представить, как достал женщину Рустем, если, пребывая в трауре, Михримах продолжала ненавидеть его. Даже дочери приказала убрать с глаз долой птичку, подаренную папой.
Тоже традиционно - тетя Хатидже точно так же игнорировала детей. Та, правда, скорбела по-настоящему. Но Михримах было не до дочери и, естественно, не до птички.
Женщина искала свое призвание. При жизни супруга найти смысл существования было сложно. Просветление к султанше все-таки пришло, она поняла свое высокое предназначение. Михримах решила, что она великий политик, о чем и сообщила старичку Сюмбюлю.
После смерти Рустема все паши, разумеется, рванули к стилистам. Кто бороду стриг, кто лысину красил. Такой случай выдался – любимая дочь падишаха овдовела. Величайший политик всея Османии заневестилась.
С деловым видом Михримах упорно долбила голову престарелого папеньки на предмет пожалеть и простить Баязида. Папа Сулейман то ли слышал плохо, то ли не хотел огорчать дочурку. Он молча смотрел на нее ничего не выражающим взглядом.
Мама Хюррем в момент догадалась бы, что не стоить беспокоить повелителя – толку все равно не будет. Но Михримах как-то удалось растерять свои умственные способности, которые в детстве имели место. Она часто навещала батюшку и вела бестолковые речи о милосердии по отношению к брату.
Любимая дочь султана вообразила себя второй Хюррем по уму головы. Дать брату золото для начала войны, а потом приставать к папе, чтобы простил его – это гениальный политический ход.
Михримах действовала решительно, как матадор. Она присмотрела себе нового Великого визиря, Семиза Али пашу. Он вроде бы ее слушался и поддерживал Баязида, чего еще надо женщине-политику? Рустем, правда, тоже поддерживал, но, не с той стороны.
Михримах делает Семизу глазки и приглашает поболтать наедине. Дедушка Сюмбюль наивно поинтересовался, зачем она паше свидание назначила, да еще в мраморном дворце. Старый уже был, запамятовал, что это традиционное место свиданий султанш.
Семиз Али разочаровал падишахову дочь. Он не только не выказывал пламенных чувств по отношению к самой султанистой султанше, но и от сотрудничества с ней отказался. Учтиво заверил Михримах, что и сам справится с делами.
Напрасно дочь падишаха разбрасывалась призывными взглядами. Семиз сделал вид, что не понял намеков о дальнейшей совместной деятельности, плавно переходящей в никах.
Недальновидная султанша огорчилась. Но если и стоило огорчаться, то не от поведения Семиза. Михримах выбрала его по системе двух зайцев: и при власти остаться и вместе долбить папашу насчет Баязида. Семиз уже отстрелялся в этом направлении, когда наврал повелителю о том, что не видел войска Баязида.
И на должность он был выбран либо по забывчивости падишаха, либо с целью попридержать ретивого Соколлу Мехмеда пашу. После смерти Сулеймана Семизу явно ничего не светило.
Для того, чтобы великой женщине-политику хотя бы во дворце удержаться, стоило направить стрелу в сторону блиноликого Соколлу. Не мусолить ситуацию тайными свиданиями, а бежать к папе и требовать никаха с пашой. И решить для себя, чего все-таки хочется – брата спасти, или быть при власти.
Стоило ли вообще менять одного пашу на другого, даже для великих политических целей? Тем более, что Рустем был под боком, а Семизу Михримах не приболела. Получилась в Хаз Бахче бузина, а в Анатолии дядька. На этом политическая карьера Михримах Султан и закончилась.