Грехи и ты

[Голова раскалывается так, что хочется не просто ее засунуть в пакет, отрезать и выбросить, а раздолбить к чертовой матери в пух и прах. Я стою на берегу Финского Залива и смотрю, как чайки воруют хлеб у уток. В ушах шумит прибой. И что-то еще... От этого я закрываю глаза, морщу лоб до боли и вслушиваюсь. Подсознание рисует картинку. Приходится сесть на камень.]

Огромная, тусклая комната с неровными стенами. Кто-то видит в этих неровностях рельеф, проводит рукой и говорит, что ума палата. Кто-то видит эту комнату розовой, я же - серой. Вокруг множество столов и шкафов. В самом дальнем под грифом "К удалению" я вижу ошметки фотографий. На угле одной из них можно разглядеть старую, детскую туфельку и несколько мягких игрушек. Пытаюсь подойти.

[Сознание выкидывает на берег Финского залива, намекая, что в той комнате я гость. Киваю. Возвращаюсь.]

Стенки начинают вибрировать от громкого звука. Такого надрывного, истерического, будто бы находящегося на грани.
–– Она никогда не вспомнит, чем закончилась та пьянка с незнакомыми ребятами. А жаль, мы же знаем, как ей было хорошо. Особенно с третьим. –– женищна сидела рядом с импровизированным костром и сжигала в нем какую-то пленку. Огонь пожирал пленку голодными языками. Блуд смеялась громче. На ее лице вырисовывалась лукавая улыбка. Через открытый вырез прорисовывалось открытое декольте.
–– Да, а как мы тогда нажрались, помнишь? Просто улет, я тогда так обожрался. Помнишь, она сидела на его руках и блевала в тазик, обещая никогда не встречаться? –– мужской голос смеялся в ответ. Жирный мужчина лет двадцати восьми сидел рядом с женщиной. У него изо рта бесперебойно стекали капли слюны.

[Платье на ней знакомое...]

–– Да тебе лишь бы потрахаться, а тебе пожрать. Я говорила, что надо было дома посидеть, полежать, а не идти куда-то, вот вас черти-то понесли, а, вечно из-за вас влипаем. Слушайте. Мы ведь если не жрем, то трахаемся, а если не трахаемся, то жрем. А надо ле-е-ежать, спать, отдыхать... –– Это был третий голос. Она сидела поодаль ото всех. Если она вообще сидела. Она развалилась на кресле, как на кровати. Ее пижама явно намекала, что она никуда не спешила.
–– Вот-вот, а мне потом, блять, все ваши проблемы, суки, распутывать. Каждый ебаный раз. Чтоб вас, суки, черт побрал. –– Мужчина со шрамами через все лицо бил рельефные стенки с таким остервенением, что казалось, у него сейчас кровь пойдет из костяшек.

[Голова разболелась еще сильней. Что же это за херь происходит...]

–– Нет, вы все такие молодцы, а ей что, дома надо было сидеть? Вот ее подруга та, помните ее, может, вот она пошла. А наша девочка чем хуже? Ничем не хуже. Взяла и пошла. Зато ей потом еще одна девочка обзавидовалась. –– Эта женщина отличалась выраженными скулами и очень тонкими пальцами, будто сделанными из фарфора. Она сидела, закинув ногу на ногу, и оглядывала своих коллег по цеху таким завидующим взглядом, будто бы хотела жрать, трахаться, спать и разнести тут все одновременно.
–– Ну, зато хоть деньги у него из кармана вытащила. –– Это был самый немногословный мужчина из всех шести, что я заметила. На нем был черный костюм, английский узкий галстук и несколько дорогих золотых колец.

[Что, блять, происходит, почему они все это знают. Кто они, блять такие? Почему они говорят обо мне?]

Тот, со сбитыми костяшками, начал вколачиваться в стену еще более настойчивей. Со злобой и остервенением, которые я сейчас чувствовала.

–– Что здесь, мать твою, происходит? –– Я ворвалась в их диалог.

Женщина, сидящая в самом углу, улыбнулась белоснежной улыбкой и поправила длинные волосы, спрятав их в высокий хвост. Она деловито провела пальцами по своей скуле и покачала головой, опуская взгляд. То, что произошло дальше, я не могу объяснить. Меня выбросило обратно на берег. А в голове раздался голос. Холодный, как лед. Голос, пронзающий все тело.

[ –– Это все твои поступки. Знаешь, ты должна гордиться ими, наша маленькая принцесса.]