Из романа "Тайный остров"
Вся жизнь
(бессонница отца Анатолия)
Рассеянный ветвями и мелкой листвой лунный свет проникал в комнату через неплотно задёрнутую занавеску. Отец Анатолий лежал на кровати и будто бы от этого света не мог уснуть, но почему-то не вставал, чтобы плотно задёрнуть окно… Он вроде бы и спал или дремал и сам не понимал, что это – сон или бессонница, мираж или память…
Лежит мальчик в своей кроватке, смотрит в не плотно задёрнутое окно – видит шершавые, корявые стволы яблонь в саду, освещённые лунным серебряным светом… День сегодня волшебный был – Пасха Христова! Всю ночную праздничную службу он в красивой блестящей одежде прислуживал своему папе, ставшему вдруг не просто папой, а кем-то неземным, огромным, светлым. А после службы было в трапезной пасхальное разговение – и сладко-смолистый запах ладана становился тоньше, но не исчезал и здесь в пьянящих ароматах куличей, яиц, вина… И были смех, и радость, и громкие голоса, и мягкие руки мамы, и её сияющие глаза… И весь этот день был огромный и светлый. И хотя он очень устал и к вечеру засыпал, сидя за столом, сейчас ему не хочется спать – ну нисколько, ни чуть-чуть… И видит он – между стволов соткалось что-то светлое, наполненное светом и плывёт к окну, к нему, к Толику. И не боится он этого света, и свет этот сквозь стекло проникает в комнату и в него, и заполняет его собой. Счастье, радость, сон…
Блеклый фонарный свет проникает сквозь серые тонкие шторы. Бурса спит. Он, Анатолий, студент второго курса епархиального духовного училища… Спят его друзья, и его обидчики; истинно, до наивности, верующие, и циничные атеисты; спят, посапывают и похрапывают, видят во снах мамаш и папаш да уже и будущих своих матушек-попадей… И он видит… На каждой службе в городском соборе, где прислуживает он священнику, видит её в хоре… Господи! Ангел!.. Но ведь не ангел, а земная девица. И надо бы поторопиться познакомиться с ней. А то желающих-то хватает… Как же красива она, Боже!..
И вот её голова на его плече, её волосы, пахнущие мятой и счастьем, рассыпаны по подушке, её дыхание сливается с его дыханием. И стали двое одна плоть… И луна краешком своим заглядывает в оконце их горницы, вливает неяркий свет в черноту ночи, творит волшебные сумерки…
Из блиндажа через неплотно прикрытый плащом вход видна утыканная звёздами темнота, разбавляемая отсветами далёких пожаров. Полковой священник отец Анатолий молится перед иконой, просит о ниспослании победы православному воинству, и – грешен! – видит лицо матушки-попадьи своей, слышит голос её родной…
Тишина. Тишина и темнота… Дождь шуршит за окном, по крыше. Покойно, тихо. Рядом спит жена. Он не видит сейчас её лица, но знает сеточку морщин в углах глаз, седые ниточки на висках. После смерти доченьки их от скарлатины осенью семнадцатого оба они не помолодели… И больше детей нет. Сказал же ему старец: «Кого-то Господь чадородием награждает, а кого-то и единственного дитя лишает. На всё Его воля. Всё не просто так бывает. Значит и надо так…» Это легко сказать, легко даже понять самому, что надо так, а вот принять это… Второй год они здесь, на этом дальнем Семигорском приходе. Тут хоть война, хоть революция – Бога помнят, храм полон. Дом хороший у них, люди вокруг хорошие. Чего ещё надо-то? А власти он не противник – власть она любая от Бога… Темнота, тишина…
И нет тишины никакой, и темноты нет. Сидят с матушкой, ждут. Стук в дверь. «Собирайтесь. Вот ордер». «Её-то за что?» «Давай-давай, патлатый! Шевелись…»
И серое-серое небо бесконечной белой ночи из землянки видно… Вот здесь-то, на Печёре, на тундровом этом берегу вспомнил и подумал, что, может оно и к лучшему, что не было больше детей у них с матушкой… В первую же очередь они, души невинные, и погибали в «пересылках» повсеместно почти в храмах и монастырях устраиваемых; в корабельных трюмах, в «телячьих» вагонах, в холодных землянках…
И ведь выжили, вернулись…
Но почему один он? Где же она? Где часть его? В земле, умерла?.. Но почему же он-то здесь – если едина плоть? Зачем? Долго ли ещё?.. Господи!..
… Лопоухий мальчик лежит в своей кроватке, смотрит в окно, где между корявых шершавых стволов плавают клубы тумана. А из залы ещё слышны радостные голоса… Потом всё стихает. А он шепчет: «Боженька, дай здоровья маме и папе…»
Утром Иван и отец Анатолий простились. Оба понимали, что навсегда.
* * *
В конце 50-х – начале 60-х годов в СССР вновь усилились гонения на церковь. Этот период так и называют – «хрущёвские гонения». Именно Хрущёв обещал показать советским людям по телевизору последнего попа…
Конечно, гонения этого периода не имели целью физическое истребление духовенства и верующих. Они были ориентированы на «перевоспитание» верующих, а также выставление их в неприглядном свете в глазах всего остального общества.
Началом кампании можно считать выход секретного постановления ЦК КПСС «О записке отдела пропаганды и агитации ЦК КПСС по союзным республикам „О недостатках научно-атеистической пропаганды“» от 4 октября 1958 года. Постановление обязывало партийные, комсомольские и общественные организации развернуть пропагандистское наступление на «религиозные пережитки».
В четвёртой Программе Коммунистической Партии, принятой в 1961 году, религия названа «пережитками капитализма в сознании и поведении людей», а борьба против этих пережитков — «составной частью работы по коммунистическому воспитанию». Прописанный в этой же Программе партии «моральный кодекс строителя коммунизма» предусматривал, что члены социалистического общества должны сочетать в себе «духовное богатство, моральную чистоту и физическое совершенство».
Борьба с религией велась силами не только правоохранительной системы, но и партийных и советских органов власти, руководства и коллективов предприятий, профсоюзов, комсомола, общественных организаций.
Для публикаций СМИ того времени характерна была высокая эмоциональность, они больше были направлены не на доказательство истинности атеизма, а на возбуждение враждебности к верующим остальной части населения. В отношении верующих часто использовались такие эпитеты, как «мракобесы», «святоши», «фанатики» и т. д.
В православии из действовавших в 1947 году восьми духовных семинарий после хрущёвской кампании осталось только три. Были закрыты кафедральные соборы в Риге, Полтаве, Виннице, Новгороде, Орле. Резко уменьшилось число городских и особенно сельских церквей. В 1963 году общее число православных приходов в СССР по сравнению с 1953 годом было сокращено более чем вдвое. В 1959 году РПЦ имела 47 монастырей, а к середине 60-х годов осталось только 16. К 1961 году право совершать богослужения имели 8252 священника и 809 дьяконов, к 1967 году священников оставалось 6694, дьяконов — 653.
4 мая 1961 года в РСФСР был принят указ «Об усилении борьбы с лицами (бездельниками, тунеядцами, паразитами), уклоняющимися от общественно-полезного труда и ведущими антиобщественный паразитический образ жизни». Этот указ широко применялся в ходе антирелигиозной кампании для борьбы со священнослужителями.
Искоренение религии в СССР по плану «хрущёвской церковной реформы» предусматривало полное устранение религиозного влияния Русской Православной Церкви на детей и молодое поколение советских граждан. С этой целью в 1962-1964 гг. государству удалось создать систему всеобщего атеистического воспитания молодёжи. Религиозное воспитание детей ушло в подполье и осуществлялось исключительно в домашних условиях пожилыми верующими людьми и священниками.
За время антирелигиозной кампании были снесены многие храмы, закрытые ещё до Великой Отечественной войны. Среди них немало ценных архитектурных памятников.
В 1964 году, ещё до отстранения Н. С. Хрущёва от власти (октябрь 1964 года), антирелигиозная кампания пошла на спад. «Последнего попа по телевизору» советским гражданам так и не довелось увидеть.
2
На Крутицкий рыбзавод приехал проверяющий из облрыбтреста, Василий Петрович Зубарев. Директор Кац – калач тёртый, знает, что особых грехов за ним нет, но с другой-то стороны – кто без греха? И перед представителем треста он не заискивает, но и уважение должное оказывает.
Первый день производство проверяющий осмотрел… Да он и не «проверяющий», задача его – оценить возможности по переработке рыбы в зимнее время. Своей сухтинской рыбы зимой нет, но можно же и архангельскую перерабатывать…
- Пишите, Борис Осипович, заявку на расширение цеха, на дополнительное оборудование, нынешних мощностей вам не хватит, а мы, трест, уж и на министерство выйдем, - солидно говорил Василий Петрович, со вкусом потягивая коньяк в директорском кабинете.
Кац кивал, сверкал лысиной:
- Рыбку какую предпочитаете? - с подкупающей откровенностью спросил. Нельма есть ещё, судачок…
- Предпочитаю лично пойманную! Рыбалочку организуешь, Борис? - не принимая подарок, но предлагая дружеский тон, ответил Зубарев.
- Организуем! - радостно Кац откликнулся. - Я и сам люблю над лункой посидеть. Завтра с утречка можно и съездить. Тулуп и валенки для вас найдутся.
- Вот и хорошо, Борис. А потом баньку.
- Конечно!
Степан Авдеевич Бугаев, ещё в гараже был, он хоть директора возил, от остальной шоферни – водителей грузовиков – не отделялся. В домино и карты, как все остальные почему-то не играл, но посидеть там, послушать разговоры (сам – молчун), покурить, покопаться, если нужно, в машине, любил, домой, где жена и сын, не торопился. Не отказывался он и выпить, но допьяна не напивался.
Степан очень полюбил зимнюю рыбалку, и каждый свободный день зимой на озере проводил.
Однажды директор Кац, в порыве откровенности, пожаловался, мол, столько забот, что не дают думы о них покоя ни днём, ни ночью, ни в выходные.
- Так ты, Борис, рыбалку попробуй – про всё забудешь, - с усмешкой Бугаев посоветовал, и Кац неожиданно за его совет ухватился. А раз попробовав – и пристрастился! Тоже стал, не так часто, но ездить со Степаном…
… Озеро вот оно – за дорогой, за древними монастырскими стенами, за новыми заводскими корпусами. Белая снеговая и ледяная гладь. Надо знать где в какую погоду рыба может быть. Степан знает. Обычно выезжают в озеро на директорской же машине…
И сейчас Кац сразу же в гараж позвонил:
- Степан, завтра давай-ка съездим в озеро. И гость у нас будет, ты, пожалуйста, всё приготовь.
- Хорошо, Борис Осипович, ответил Бугаев, и сидевшие за столом доминошники примолкли. На людях Степан всегда называл директора по имени-отчеству, с глазу на глаз – по имени.
… Домой пришёл. Сын семиклассник Витька в большой комнате делал уроки. Жена в кухне у плиты возилась. Не спеша умылся Степан. Таисья на стол подала. Молчат привычно. Витька из комнаты вышел (уже малая копия отца – коренастый, бугристый, большелобый), валенки надевает:
- Я в клуб.
- А чего в клубе-то? - отец спросил, принимаясь за щи.
- Кино.
- Потом домой сразу, - мать строго сказала.
- Ага, - Витька натяну кроличью шапку и за дверь.
Степан дохлебал суп. Таисья тут же подала сковородку с яичницей…
Так вот и живут уже скоро пятнадцать лет. «Ты хоть любишь меня?» - в минуты близости Таисья спросит. Молча обнимет её Степан…
- Завтра на озеро с Кацем, - счёл нужным сказать Степан.
- Рано?
- Да нет, не рано. С городским гостем ещё. Баловство…
Машина по проторённому следу скатилась с дороги на лёд. Степан ехал по своему же следу. Всякий раз вспоминалась военная дорога по льду озера. И Ольга неизбежно вспоминалась. И он, Степан, как ни странно, был рад этой больной памяти…
Кац и Василий Петрович сзади сидели. Разговаривали с пятого на десятое…
- А у меня жена тут неподалеку, в эвакуации была, - Зубарев сказал
- Где? - Кац спросил.
- Да в Семигорье, - откликнулся Зубарев. Степан на эти его слова обернулся, глянул внимательно.
- Ну, не близко, сорок вёрст от нас, - Кац махнул рукой в сторону Семигорья. - Я тоже там, после войны уж, в эмтээсе директорствовал. Да вон и Степан ведь оттуда родом.
- Да, - кивнул Степан, вглядываясь в дорогу, прислушиваясь к шуршанию снега и льда под колёсами…
- Ольга Сергеевна, в школе работала, потом уж забрал я их, в сорок седьмом… Не знал ты их? - к Степану обратился городской пассажир.
Степан понял, что это был за Василий. Кивнул:
- Знал… Что ж ты, Василий… Петрович… долго искал-то их?
- Ну, так сложилось.
- Да и забирал, как-то странно – я их до города-то вёз…
- Вон чего… - Василий Петрович почувствовал неприязнь в его голосе. Посуровел лицом, к окну отвернулся.
Степан ближе к берегу машину направил. Тут речка впадает в озеро, место не глубокое, но и лёд почему-то всегда не прочный (говорят, что речка тёплая). А рыба тут есть, кормится.
Кац тоже это место знает. Всегда они заранее останавливают машину, пешком подходят. Степан за разговором, что ли, упустил момент.
- Стой! - Кац вскрикнул.
А лёд трещал уже.
- Выпрыгивайте! - Степан скомандовал.
И когда Борис Осипович и Василий Петрович, распахнув в разные стороны двери машины выпрыгнули на лёд и отбежали на безопасное расстояние, Степан сначала попробовал сдать машину назад по прогибающемуся льду, поняв, что проваливается – газанул в строну близкого тут берега.
- Прыгай, Степан! - кричал Кац.
- Прыгай! - кричал Василий Петрович…
И когда машина почти полностью ушла под лёд, Василий Петрович Зубарев, не слушая возражения Каца, сначала шёл, а потом и полз по льду к полынье.
- Не надо! - Крикнул ему Степан. - Не глубоко тут.
Он вылез из кабины на капот. Воды было ему по колени. Он прыгнул, стараясь достичь прочного льда. Но окраек обломился, и Бугаев сразу с головой ушёл в воду, вынырнул, стал хвататься за лёд, а тот ломался… Зубарев добежал до берега, схватил лежавшую там валежину и вернулся (при этом он всё время кричал: «Держись, держись!»). Насколько смог при близился, лёг, протянул палку. Степан ухватился, Зубарев отползая тянул его. Бугаев, наконец, выпластался на лёд, на карачках отполз от полыньи, поднялся. Пошли оба к берегу. Кац там, на дороге, уже остановил проезжавший грузовик.
- Ну и как вы живёте? - будто ничего не произошло, Степан спросил, пока шли к дороге.
- Нормально, хорошо, Колька, правда, долго дядю Стёпу вспоминал, а Ольга, ничего, виду не казала, а теперь уж. Дочь у нас ещё… Давай в машину бегом!
… Степан две недели лежал в поселковой больнице. В жаркой простуде пластался…
Сыну Витьке говорил сперва бодро: « Поправлюсь, вместе пойдём на рыбалку…» Потом, забывшись будто: «Прости ты меня». - Витька насупился. «Мать береги, люби её…». - Тут уж подросток не утерпел, заревел: «Папа, папа…»
Что он Таисье, жене своей, говорил – только она да Бог знает…
… И будто догнала, накрыла Степана Бугаева тяжёлая вода родного Сухтинского озера…
Ольга одна, уже спустя месяц, приехала на автобусе из города, пришла на кладбище. Весна была ранняя – грязь, лужи… Могила безобразно просела. Таисья была там. Увидела Ольгу, посмотрела тяжело:
- А, ты, - сказала и пошла от могилы.
Ольга постояла, склонилась, коснулась оттаявшей рыжей земли. «Прости, Стёпа», - прошептала и тоже пошла…