Пристроились мы как то с Серегой на лето в супермаркет – не просто так, а полотерами работать, менеджерами швабры и ведра, одним словом. Работа то она работой, а червячок на дне желудка грызет завсегда, потому как еды вокруг навалом, полки от изобилия лопаются, а брать нельзя – оно все для прилично одетых людей лежит. Может, кого то это и могло привести к сплину и меланхолии, но толко не Серегу. У него мозговые извилины заточены на охоту, как собака Павлова на слюну – подбежал, увидел, проглотил. Третья сигнальная система, в обшем. Тряпкой машет, а в мыслях курицы, поджаренные в гриле, порхают, соком на голову сочатся, пирожные из соседнего отдела так и манят – приходи, милый, посиди с нами рядышком. Стал он думать, размышлять, как ему питаться вкусно и полезно, как в той книге о вкусной и здоровой пише, что бабушка-покойница на досуге почитывала, и разработал целую систему( ему она во сне пришла), а он когда проснулся, ее даже записывать не стал, он же не Мечников какой нибудь – систему периодическую записывать – так запомнил.
У туалета МЖ в этом самом супермаркете стояла витрина с кулёчками копченых колбасок – по научному кабанос называется. Так вот Серега и приноровился на них охотиться. Приходя с утречка, он по дороге в туалет срывал с крючка пакетик кабаноса, ховал его в карман и заскакивал в туалет. В туалете он запирался в кабинке на засов и, стоя над унитазом, судорожным заглатыванием пожирал эти колбаски одна за другой. Когда же он был сыт, он затаскивал в эту кабинку и меня, честно давал мне четвертую часть и велел заглатывать по быстрому. Я на честную дележку и не рассчитывал, у меня пропускная способность полости рта разрабатывалась в условиях средней России, а не где то там в Западной Украине, так что мне и четвертой части с лихвой хватало.
Главное после этого было уничтожить следы. Какие? – спросите вы. Ведь колбаса сьедена, губы вытерты рукавом, внутрь живота без стетоскопа не заглянешь. А вот вы и не правы. Обертка то, обертка то целлофановая осталась. И в ведро мусорное ее выбрасывать никак нельзя, а ну кто следом зайдет – а в ведре вещдоки лежат. Тута вас и повяжут. Руки заломают, по почкам дубинками отлупят, еше неделю потом харкать кровью будешь( впрочем, это я увлекся, это же вовсе не в России было). В карман тоже нельзя – попалишься. Только долгие годы выживания в суровых условиях Львова могли подсказать правильное решение – утопить эту обертку в унитазе. Бросил он ее, значится, воду спустил – а ведь не толко г. не тонет. Оказывается, целлофановая обертка тоже. Что же делать, думаю.
Не переживай, – говорит Серега, – вы, москали, вечно из мухи слона делаете. Взял он эту обертку и внутрь унитаза рукой подальше протолкнул, а уже следом и воду спустил. Понятно, что целлофан на этот раз утоп до конца. А Серега руку отряхнул от воды, обтер об спецодежду и вышел из кабинки. А чего ее мыть – работать еще целый день. Выхожу я вслед за ним, в животе птички поют, солнышко светит, а тут на тебе – начальник стоит, руки моет. Ну, думаю, все, попалились. Сейчас догадается, зачем мы с Серегой в кабинке наедине запирались. И так мы с Серегой покраснели от испуга, что нас сейчас за колбасу призовут куда надо, что аж уши наши свернулись трубочкой от страха. А начальник что то себя неадекватно совсем повел – тоже зарделся как красна девица и говорит: “Мальчики, а что это вы не работаете?”
– А мы в туалет зашли, – отвечаем. А он продолжает смушаться, как будто бабу голую увидел. Так и вышел из туалета, ничего не сказав – слова кончились, наверное.
– Чегой то он? – спрашиваю Серегу. А Серега от смеха писается, ползает по полу, разогнутся не может.
– Чего смешного то, – спрашиваю. – Чуть с колбасой не попалили, а тебе смешно. А Серега, давясь от хохота, обьясняет, что начальник то вовсе не о колбасе подумал, а о чем то другом, вот и смутился. Ну в самом деле, для чего еше двум видным парням вдвоем в кабинке запираться – не кабанос же заглатывать, в самом то деле. Ну тут и я облегченно вздохнул – увольнение откладывается, а с остальным уж как нибудь разберемся.
Хотите узнать Серегу получше: У меня есть для вас ищо:
O невинно убиенной куре, погибшей в Израиле под трудовыми Серегиными руками