Осенний кураж.
Пьяный.
Рубаха на груди распахнута с вызовом.
Идёт навстречу - нельзя его ещё издали не заметить - о, это особая походка, которая свойственна русскому человеку в его горьком и необузданном никем пока хмелю!
Игорь Черкасов "Осенний Кураж"
Пьяный.
Рубаха на груди распахнута с вызовом.
Идёт навстречу - нельзя его ещё издали не заметить - о, это особая походка, которая свойственна русскому человеку в его горьком и необузданном никем пока хмелю!
Безумный и отважный.
Уверенность в себе, которая наполняет нас после чарки, чекушки и даже фунфырика в виде тройного одеколона "Саша" или "Гвоздика", разбавленного в воде до отвратной белёсой мути, – это ведь следствие сложного химического процесса, который происходит в тебе.
Этанол деактивирует миндалевидное тело и префронтальную кору, что в свою очередь вселяет в тебя чувство радости и, представь себе, непобедимости.
Вот он идёт, значит, пьяный, безумный, отважный и непобедимый. В голове его что-то деактивируется.
А вечер - о, вечер: подарок больной душе; вечер для сентября необыкновенно хорош. Хочется перед тем, как нырнёшь в своё наспех свитое логово, в эту опостылевшую своими стенами с обоями да весёлыми занавесочками квартиру, напиться его, донести в себе и не расплескать.
Потом войти и осторожно поставить вечер на стол.
Иначе какое-то гадкое до тошноты ощущение - мука никчёмного существования и заточения, когда всё короче дивные дни, и всё длинее безумные ночи - начинается во мне уже тогда, когда я сворачиваю с аллеи к дому своему.
Это дом серии М - обычный до скуки и спазм в челюстях, и я в нём живу, там моё логово и тоска моя: пять этажей тоски без лифта, бордово-кирпичной, прямоугольной, тополя обапол, четыре подъезда, окрашенных по стенам внутри зелёнкой, грубая лестница, покрытая густой и тусклой охрой, с щербатыми грязными ступенями; на иных переходах пахнет собаками и кошками. На углу первого этажа магазинчик "Янта" Там работают две полные жизнерадостные и бойкие на язык продавщицы. Лучше быть толстым и жизнелюбивым, чем стройным и печальным, как падший ангел, думаю, глядя на них. Они часто по очереди курят у открытой настежь служебной двери. В неё невольно заглядываешь, проходя мимо. Всегда тянет заглянуть внутрь или сзади через плечо, или в замочную скважину. В лавку иные жильцы ходят в растянутых трико и ярких до одури шлёпанцах. Любят магазинчик этот догнивающие на пенсию старушки. Народ в доме невесёлый, но нервный, беспокойный и гордый, большие любители собак и кошек, телевизора и телепередач, чего-то жареного и вонючего...
Насупротив - такой же дом, etc.
А в аллее - о,
в аллее пахнет первой опавшей листвой и яблоками.
В аллее хорошо.
В аллее аромат - тонкий, спиртуозный, какой является из-под растущих справа и слева кустов и деревьев.
Кое-где на деревьях налилась жгучим румянцем ягода. На неё потом нагрянут хохлатые свиристели.
Голуби клюют паданки.
В пролёте аллеи - червонное золото облаков, которые, толпясь у горизонта, медленно расходятся куда-то в ночь.
Говорят: если ты пьешь игристое вино, что-то вроде "шардоне" или "пино менье", а то и какое-нибудь обычное крымское, забранное дешёвой пластиковой пробкой, алкоголь попадает в нашу кровь еще быстрее под давлением углекислого газа, чем ежели ты накатишь стакан самогонки, чистой, как слеза младенца.
Я не знаю, что пил этот сукин сын, который идёт навстречу, распахнув рубаху, но в нём - ощущение злого игристого вина в свете осеннего заката на исходе недели.
Глаз мутный.
Когда ты выпьешь, зрачки всегда расширяются медленнее.
Появляется в тебе, кроме напряжённой шаткой походки, какой ходят моряки, спускаясь на берег, особый взгляд.
В нём какая-то обречённая забыченность.
Потому что глаза никак не могут подстроиться под окружающую обстановку. В них всё слегка плывёт, как сквозь некий туман и дымку.
А из тумана выплываю я.
Навстречу, значит, в моей орбите сверху и вниз по аллее - этот безумный метеор или комета, не имеющая ещё имени и нумерации, и я понимаю: возможно столкновение.
Алкоголь в космосе: в составе комет обнаружен спирт. Это доказано учёными-астрофизиками с помощью телескопа в горах Сьерра-Невада. Вот почему кометы опасны. Курсируют пьяные по галактическим дорогам, тропам и мостовым, будто этот сукин сын под крепкой мухой.
Есть ли у Господа какие-нибудь правила для них?
Летают на кураже.
Случаются ненужные сближения и аварии. Порой лоб в лоб, как карамболь в биллиардной игре...
Только представь себе: одна из комет, содержащая молекулы сахара и спирта, во время пиковой активности ежесекундно выбрасывает объем алкоголя, эквивалентный 500 бутылкам вина "шардоне".
Экая глупость!
Как это можно - губить зря и без толку добро, причём в количествах, которое не поддаётся уму.
Влетает он в мою орбиту по опасной траектории в пике своей активности. В атмосфере выброс сивушного аромата и перегара. Наличие сложных органических молекул. Резко останавливается и вскидывает голову:
- Ты - кто? - вдруг спрашивает он меня.
Чёрт его знает.
Я последнее время, сколько ни думаю, никак не могу это понять: кто я в этом безумном пьяном и похмельном мире, где летают странные кометы, приходит осень, - и яблоки опадают, а где-то...
Где-то наоборот весна, и цветут багровые бугенвиллеи, кокосы, обезьянки, которые однажды обокрали меня.
Две на скамейке , похожие на мармазеток, смотрят на нас.
- Как звать? - задаёт он новый прямой вопрос.
Я чувствую: этот осенний вечер перестаёт быть томным и скучным.
Но выдавать имя вот так запросто не хочется. Я отвечаю:
- Вася.
Он прищуривается и думает.
Лицо длинное, лошадиное. Нос с разъятыми ноздрями одет чуть набекрень.
Потом с весёлой злостью говорит:
- Вася! Ты не ссы, главное! Всё пучком!
- Благодарю! - говорю я, готовый прослезиться - А то... невтерпёж как-то было!
Он вдруг кричит и суёт ковшом руку:
- Держи краба! Гена!
Мы поговорили ещё немного.
В конце я вдруг спросил его:
- Гена! Как думаешь: умирать страшно?
Он прищурился и ответил:
- Пох!..
Хороший ответ брутального русского мужика, когда он крепко подгулявши. Надо будет, думаю, тоже, наверное, перед причастием и смертью выпить для храбрости, дабы, покаявшись в грехах, не так страшно было отдать Господу душу.
Мы попрощались.
Гена хапнул пятернёй, будто кречет сверху, руку мою. Он попытался жамкнуть её.
Всё. Прищурился. Дохнул ноздрями. Всё, братан. Разорвали цепь.
Иду и думаю.
Главное, жить и не ссать. А бояться смерти нет смысла - пох, - всё равно ведь помрёшь. Генка удивительно прав!
- и Я воскрешу его в последний день!
А осень?
Будет ли там эта осень и благоухание её?
Подхожу к дому.
Поднимаюсь на этаж.
Слева за филенчатой дверью в двух комнатах живёт с женой нечто усатое, похожее на слесаря. Существует очень много великолепных и роскошных усов, например, такие как "Генерал Ли", "Фу Манчу", или усы "Диктатора", или "Голливудские" усы, или "Героя". Он был не герой и не диктатор. У него не было императорских усов. Это была не кисть художника. Это были простые толстые и широкие усы, закрывающие пухлую верхнюю губу. У жены его тоже были усы по краям верхней губы. Рядом с ними - стальная массивная дверь, за которой обитает скучная до испуга семья: она - в крупных очках, с дурной и взволнованной навеки причёской, в лице и глазах её за этими роговыми очками - сплошная забота и недоверие к жизни; он, муж её, по виду старый, плешивый и полный; с ними - дочь, которая выросла ни с того ни с сего большой бабой в четырнадцать лет и самодовольна до дерзости, громко разговаривает, громко матерится во дворе и нехорошо смотрит на парней.
Напротив - с камерой и глазком в двери - нечто сделанное, губаногое, одинокое и фееричное.
А справа - лестница; там только порой кошки живут и слесарь, когда боится идти пьяный домой.
Потому что жена кричит. Отвешивает оплеухи и затычки. Он только - "бу-бу-бу"...
Хруст ключа.
Открываю дверь. А вот здесь я и тоска моя.
Слышу - встречает, что-то говорит мне, но я не разберу пока.
