История русского политического характера. Часть 4.
Почему монголы одолели Русь?
В ходе грандиозного Кипчакского похода монголов состоялись два мощных нашествия (и несколько более мелких вторжений) хана Батыя — 1237–1240 гг., после которых карта Восточной Европы, а точнее, политическая карта будущей России очень сильно видоизменилась.
Приход монголов заложил политические основы будущей московской государственности, которая выросла из Владимиро-Суздальского княжества, полностью покорившегося завоевателям и ставшего частью Золотой Орды.
Монгольское вторжение оборвало древнерусскую историю не только потому, что нанесло большинству древнерусских государств сокрушительный материальный удар, от которого они так и не смогли самостоятельно оправиться.
Произошло не просто завоевание. Случилось крушение прежней аморфно-сетевой «удельной» политической цивилизации и произошло становление новой, жестко централизованной цивилизационной модели.
Здесь можно заметить, что и в Западной Европе в эпоху крушения Рима, и на Руси в эпоху монгольского нашествия, основы новой политической культуры принесли завоеватели. Но культурно-политические характеристики завоевателей оказались очень разными.
В Европе завоевателями были германцы. Сокрушив Западную часть Римской империи, они основали свои варварские королевства, ставшие стартовой государственно-правовой площадкой развития современной Европы. И её история пошла тем путем, по которому идёт до сих пор.
Пришедшие к восточным славянам варяги-русь также принесли с собой германские в своей основе политико-правовые традиции. И хотя варяги-русы частично подпали под влияние хазар и оказались во власти семейно-родовой (лествичной) легитимности, не сумев в итоге сформировать полноценную феодальную систему отношений между различными «этажами» власти, в целом их можно было назвать носителями европейской (германской) политической культуры. То есть, культуры договорно-правовой и полисубъкетной, хотя и не выстроенной в такую же чёткую феодально-правовую систему, как на Западе.
Однако с приходом монголов всё изменилось. На тех территориях, которые оказались под их контролем, утвердились принципиально иные политические традиции — условно назовем их евразийскими. В итоге та политическая культура, которая возникла ранее и которая представляла собой органический сплав славяно-финно-угорских (вечевых) варяжских (княжеско-родовых) политических традиций, была уничтожена. И развитие Северо-Восточной Руси, покорившейся монголам, пошло совершенно иным, не европейским путем.
Здесь надо особо подчеркнуть, что оглушительный успех монгольского завоевания, а также продолжительность установившегося ига были неслучайны. Отдельные элементы политической культуры Древней Руси помогли монголам одолеть Русь, а затем вполне органично «проросли» в ордынскую и московскую эпохи.
Одна из таких древнерусских традиций — которая сохранит и даже приумножит свою актуальность в «московский» период — это уже отмеченный выше присущий славянам низкий уровень договороспособности и взаимной солидарности представителей элиты, прежде всего, военной аристократии, который от славян передался и русским (исходно норманнским) князьям.
Одна из самых ярких и драматичных иллюстраций этого печального свойства древнерусских политических нравов домонгольской эпохи — история ослепления князя Василька Теребовльского, предательски захваченного сразу же по окончании Любечского съезда, на котором Рюриковичи пообещали было больше не ссориться и блюсти каждый свою «отчину и дедину».
Другая, еще более мрачная страница истории договорно-правовой неспособности русских князей — эпизод их первого столкновения с монголами. Как известно, впервые русские князья потерпели жестокое поражение от полководцев Чингисхана еще в 1223 году, в битве на реке Калке.
Главной причиной трагического для Руси финала этого сражения стала неспособность руководителей объединенного русского похода договориться между собой, их недоверие друг к другу.
Судя по всему, это качество развилось у Рюриковичей не сразу.
Например, киевский князь X века Святослав Игоревич обладал еще чисто варяжской военно-договорной психологией (несмотря на то, что в его жилах текла наполовину славянская кровь и он первым среди Рюриковичей стал носить славянское имя). Прежде чем нападать на противника, он объявлял: «Иду на Вы!». Святослав был очень жестким политиком и жестоким воином, истинным варваром, но ему был присущ героический дух рыцарского прямодушия, лишенный коварства и прочих азиатских «изгибов».
Однако в дальнейшем договорная культура, культура «слова и чести» среди древнерусских князей и бояр в полной мере так и не утвердилась. В Древней Руси, как уже отмечалось выше, не сложилась «феодальная лестница», то есть система четких договорно-правовых вассально-сеньориальных соглашений, и отношения князей и бояр в различных землях решались по большей части посредством силы, а не права.
Феномен европейской демократии и правовой культуры — это отдельная тема. Однако упомянуть о ней все же необходимо. Потому что именно в этом, в совершенно особой правовой культуре, — уникальность и «загадка» Европы и её непохожесть на другие цивилизации (в том числе на Древнюю Русь и особенно позднейшую Россию).
Хотя у нас до сих пор принято говорить об «особом русском пути» и «загадочной русской душе», в действительности особый, ни на что не похожий путь развития в истории и «загадочная душа» — у Западной Европы, а не у России. В «русской душе», думается, загадочного ничего нет. По крайней мере, свойства этой души кажутся, в основном, исторически объяснимыми.
Но вот когда мы говорим о Европе, то в поведении европейцев на протяжении последних полутора тысяч лет мы действительно видим нечто, что может показаться рационально непостижимым.
На первый взгляд, «объяснений» хватает. Но все они по большей части — поверхностные и, в конечном счете, неверные.
Часто, например, можно услышать, что Западной Европе, в отличие от России, всегда сопутствовал — и продолжает сопутствовать — исторический успех, потому что, мол, «им», в отличие от «нас», — «повезло». Дальше обычно выстраивается примерно такая цепь аргументов.
Во-первых, германцы пришли на территорию, уже окультуренную римлянами, в то время как славянам достались болота, леса и поля.
Во-вторых, христианство утвердилось в Европе на пятьсот лет раньше, чем на Руси, а ведь именно благодаря христианству Европа стала такой, какая она есть.
На самом деле, оба эти объяснения — неверны.
И Римская империя с ее культурными накоплениями, и христианство благополучно сосуществовали на протяжении полутора столетий. А именно, с начала IV века по середину – конец V века. Но именно в эту самую пору вместо бурного развития Рима случились его окончательное загнивание и упадок. Ничто не спасло Римскую империю — ни цивилизованность, ни знание Вергилия и Овидия, ни науки, ни военные и архитектурные достижения, ни знаменитое римское право, ни новая перспективная религия. Но почему? А потому что империя отжила свое. Поколение пассионариев, как сказал бы Лев Гумилев, заинтересованное в рискованном завоевании новых территорий и самоотверженной обороне своих рубежей, ушло в прошлое. Пассионариев заменили консьюмеристы, которым было неинтересно рисковать жизнью, в том числе даже защищая «свою» империю. А эффективных обратных связей между властью и обществом, позволяющих оперативно подтянуть новых людей или воодушевить общество новыми проектами, в Древнем Риме не существовало. В итоге империя сгнила и рассыпалась.
Что принесли с собой германцы? Они принесли не только свежесть своей варварской «пассионарности». Этой свежести хватало и у гуннов, и у аваров, также дошедших до римских рубежей. Однако ничего подобного феодализму пришедшие в Европу азиаты породить не смогли, в итоге чего просто со временем этнически растворились среди прочих европейцев.
Но что же принесли с собой германцы? Они принесли и сумели утвердить невиданную доселе правовую идею, из которой в далёком будущем вырастет современная либеральная демократия. Разумеется, поначалу эта идея выражалась в примитивных и грубых — «варварских» — формах. Если почитать те же варварские Правды, мы увидим: убили просто свободного человека — надо заплатить столько-то; убили княжеского чиновника — другую сумму; зависимого человека — третью и т. д.
Но главное — не в этих конкретных нормах. Главное в том, что германцы принесли с собой идею «своего права», которую не знал Рим. Идею о том, что у каждого человека есть что-то, что у него никто не может отнять, даже король, император — никто! А именно – есть его социальный статус и связанный с ним комплекс прав.
В принципе, у большинства дикарей и варварских этносов есть нечто подобное, а именно природная гордость и вольнолюбие. Вспомним романы Фенимора Купера или Майн Рида. Индейцы — классические горделивые варвары, и в детстве так хочется брать с них пример!
Но что происходит с потомками этих романтических варваров, когда они переходят от варварства к цивилизации? Когда появляются государство, иерархия, золото, карьера и другие материальные и нематериальные ценности и соблазны? В этом случае потребительско-прагматические идеалы выходят на первый план, а варварская героика отходит в прошлое, растворяется. Либо же — если варварский этнос оказывается неспособен вписаться в новую, цивилизованную реальность — он попросту гибнет.
Однако с германцами произошло нечто чудесное. Они смогли соединить развитую городскую культуру и цивилизацию — с первозданным варварским свободолюбием.
И это отнюдь не случилось «само собой». За свою горделивую свободу древним германцам и их потомкам приходилось сражаться. Прежде всего — с королевской властью. Ведь, как и повсюду в мире, по мере того как на смену варварским племенным союзам приходили монархии, главы этих молодых государств — короли, а затем и императоры — начинали стремиться к тираническому полновластию. Тем более, что перед глазами германских правителей был весьма соблазнительный пример их предшественников — римских императоров. Римская цивилизация была слишком блистательна, чтобы не попытаться ей подражать!
Как любые правители, германские короли стремились к полновластию. Они хотели быть полноценными владыками, то есть стремились к тому, чтобы все им беспрекословно повиновались.
Правда, европейские монархи довольно рано начали стремиться и к просвещению. Первый средневековый император — Карл Великий — подражал римским правителям не только в стремлении к безграничной власти, но и в том, что активно покровительствовал культуре. И все же главным было то, что он хотел превратить всех бывших горделивых варваров, германцев-воинов, в послушных имперских подчиненных — простых служилых помещиков. Для этого он стал выделять им бенефиции — поместья, за которые бенефициарии обязаны были ему воинской службой. (Примерно так же, как в XV веке на Руси это будет делать Иван III). И если по тем или иным причинам бенефициарий служил плохо, то император землю у него отбирал. Одним словом, в каролингской империи возникла вполне «московская» система землевладения, когда земля не являлась собственностью его владельца, а была длишь условным пожалованием. А собственником земли оказывался исключительно император.
Однако уже при ближайших потомках Карла Великого выяснилось, что бенефициарии воспринимают пожалованную им землю как свою собственность. Да, они готовы служить своему сюзерену и выполнять взятые на себя обязательства. Но для этого с ними приходится заключать договор, который бы пояснял, что им за это будет и каковы обязательства второй – вышестоящей – стороны. Так постепенно в Европе стала выстраиваться феодальная лестница — система двусторонних «сверху донизу» договоров между вассалами и сеньорами.
Чем она интересна? Тем, что это был первый в истории человечества пример отношений между нижестоящими и вышестоящими уровнями власти, при котором оба уровня считались равными. Евразийскому и российскому глазу, мозгу, уху это до сих пор сложно воспринять.
Равенство заключалось в том, что если одна сторона нарушала условия договора, вторая могла счесть себя свободной от взятых обязательств. Регулировали эти коллизии суды пэров, то есть равных. Бывали случаи, когда один и тот же сеньор — например, владетельный герцог или граф, мог быть одновременно вассалом и какого-нибудь короля, и императора Священной Римской империи. То есть имел нескольких сеньоров. И это не считалось предательством, хотя и прождало порой дипломатические коллизии, «конфликты присяг».
Конечно, нередко возникали сложные ситуации, и начинались войны. Феодальная модель (хотя и не так непрерывно, как модель «лествичного права) порождала конфликты. И, в конечном счете, многое решала сила. Но это не отменяло главного — священного культа права. Идея своего права, общая для всей средневековой рыцарской Европы, до сих пор красуется в виде девиза на британском гербе: dieux et mon droit («Бог и мое право»). Вот что являлось главным для европейского феодала!
Насколько была эффективна эта система, хорошо видно, когда мы как раз говорим об эпохе так называемой феодальной раздробленности. На Руси «раздробленность», а точнее, сохранение у князей-Рюриковичей из различных земель общей династической памяти о «совместном родовом владении» Киевским государством, приводила лишь к усобицам. Князья периодически заявляли свои права на ту или иную соседнюю землю, которая зачастую вовсе не хотела пускать к себе нового правителя, поскольку была вполне удовлетворена наличным князем и его потомством. Данная конфликтная плюралистичность Древней Руси, сформировавшаяся в условиях отсутствия стройной системы договорно-правовых отношений между политическим субъектами, оказалась беззащитной перед лицом монгольского нашествия.
Если же взять европейский договорно-правовой вариант «феодальной раздробленности», то нетрудно убедиться в его не только политической, но и чисто военной эффективности. Яркий тому пример — крестовые походы, когда буквально «из ничего», а точнее «снизу», смогло создаться сперва мощное войско, а затем на Ближнем Востоке появились несколько новых государств.
Первый крестовый поход организовали и возглавили несколько знатных (хотя, в основном, не самых богатых и могучих) и влиятельных вождей, у каждого из которых была своя армия. Они смогли договориться и, не имея формального предводителя, отправились в поход. И смогли дойти без крупных ссор до Святой земли, в итоге согласившись с тем, кто среди них будет королем, кто князем, кто графом и т. д. И оказалось, что такая армия эффективна. Она смогла одержать убедительную победу в борьбе с сарацинами.
Разумеется, как и в случае с русами-викингами, не стоит преувеличивать степень цивилизованности этих людей — они были брутальны и кровожадны. Хронисты описывают, что во время захвата Иерусалима произошла дикая резня. Крестоносцы вели себя в отношении побежденных, наверное, как монголы, если не хуже. Но было и отличие. Если кто-то из рыцарей захватывал дом и вешал на его дверях свой щит, другой крестоносец туда уже не входил. Такой порядок принципиально отличался от традиций, допустим, армии Чингисхана: там нельзя было заниматься мародерством, пока хан не даст знак. Здесь же — полное самоуправление. Да, крестоносцы убивали безоружных людей, даже тех, кто прятался в церкви, женщин и детей. Вспарывали животы пленникам в поисках спрятанных драгоценностей. Это другая сторона «германской варварской культуры». Но речь не о гуманности и сострадательности, а именно о правовой самоорганизации, благодаря которой после победы крестоносцы не передрались между собой и не отдали свою свободу без остатка предводителю-тирану, а смогли создать в Палестине по-своему образцовые феодальные государства европейского типа.
(Намного позднее в США просветители спланировали и воздвигли так же «взятое из головы» «идеальное конституционное государство» и построили свой — масонский и либеральный — «земной рай», который функционирует до сих пор, хотя и не без проблем).
Европейские феодалы принесли на Ближний Восток идею феодальной договорной лестницы, и там возникло несколько государств: Иерусалимское королевство, княжество Антиохия, графства Триполи и Эдесса.
Они просуществовали до тех пор, пока сарацины не отбили у крестоносцев эту территорию. И все-таки больше ста лет государства крестоносцев успешно развивались, успели построить крепости и реализовать договорную модель политического устройства, фиксирующую равноправную систему взаимоотношений нижестоящих и вышестоящих.
Конечно, на Руси были бояре, князья, дружины (старшая и младшая), но их отношения не приобрели четкие очертания, зафиксированные в системе двусторонних феодальных клятв.
Возможно, дело в том, что, помимо германских традиций, на развитие политической культуры Руси влияли славянские и финно-угорские этнопсихолгические и исторические корни.
Вообще, когда мы ведём речь о Древней Руси, надо всегда помнить, что её территория, практически вся её северная часть, начиная с древнейших времён, была заселена финно-уграми, которых славяне, пришедшие туда позднее, постепенно ассимилировали. Слово «Москва», например, имеет финно-угорское происхождение. Как и слово «Муром». Финно-угры так же, как и славяне, были чужды германской горделивой воинственности и «рыцарскому духу», в основном, преуспевая в охоте и собирательстве.
К тому же пришедшие на Русь варяги, как уже отмечалось выше, сами находились на довольно ранней стадии развития. Феодальная лестница во Франции и других европейских странах тоже ведь сложилась не сразу. В эпоху Меровингов ее еще не было. Она появилась только после Карла Великого…
Необходимо упомянуть еще об одном важном факторе, который воздействовал на развитие политической культуры Древней Руси в направлении, отличном от европейского. Речь идёт о влиянии Степи.
Как известно, кочевники были ближайшими юго-восточными соседями древнерусских земель еще задолго до монголов.
Сперва – хазары. Они сильно повлияли, даже стилистически, на Киевскую Русь (особенно на её южную «половину»). Вспомним: Владимир Красно Солнышко и его сын Ярослав в «Слове о Законе и Благодати» митрополита Илариона названы «каганами» – по аналогии с правителями Хазарии, хотя к тому времени ее уже разгромили Святослав, а затем и Владимир, и она неприметно доживала свой век. Лествичное право, как уже отмечалось, тоже было усвоено русскими князьями, скорее всего, в период их политической, а значит, и культурной зависимости от хазар.
После хазар пришли печенеги, торки, берендеи и ряд других более мелких тюркоязычных народов. Затем нагрянули половцы.
Степняки постоянно тревожили Русь набегами, держа её городское и особенно сельское население в перманентном стрессе. Некоторые отрицательные персонажи русского фольклора – например, «Тугарин Змеёвич» – непосредственно восходят к конкретным персонажам: в данном случае – к половецкому хану Тугоркану.
Однако другой формой столь же перманентного взаимодействия русских князей со степняками были союзы и совместные действия – против либо других кочевников, либо других русских князей. Очень часто половецкие ханы вступали с русскими князьями в родственные отношения. Началось это еще в ту пору, когда Киевская Русь оставалась сравнительно единой, а Великий князь Киевский был «старым» (старшим) среди прочих не только на словах, но и по факту. И, тем не менее, даже в этот период русские, в том числе киевские князья оказывались порой в тяжёлой зависимости от Степи. И в ситуации «брачной дипломатии» они далеко не всегда выступали как равноправная, а тем более сильная сторона.
Так, например, Великий князь Киевский Святополк Изяславич, внук Ярослава Мудрого, в 1094 году вынужден был жениться на дочери половецкого князя Тугоркана (после крещения ставшей Еленой), который незадолго до того нанёс Святополку крупное военное поражение.
Даже такой последовательный сторонник силового решения «половецкой проблемы», как Владимир Мономах – вдохновитель и организатор нескольких коллективных походов русских князей против половцев, – в промежутках между кровопролитными войнами также активно практиковал «брачную дипломатию» в отношениях со степняками. В 1108 году он женил двух своих младших сыновей – Юрия и Андрея – на половецких княжнах. Юрию – будущему Долгорукому – досталась дочь хана Аепы Осеневича, в православии – Анна. Неудивительно, что дети Юрия Долгорукого, в том числе его преемник на княжеском престоле знаменитый Андрей Боголюбский, имели вполне азиатский фенотип.
Очень тесная связь с половцами прослеживалась у Ольговичей. Сам основоположник клана – Олег Святославич – был женат на дочери половецкого хана Осолука. В отношениях с половцами Олег Святославич вёл автономную от остальных русских князей линию (за что «Слово о полку Игореве» и прозвало его «Гориславичем»). Так, например, Святополк Киевский и Владимир Мономах категорически требовали у Олега выдать им на расправу сына хана Итларя (сам Итларь был перед тем коварно убит Владимиром Мономахом по наущению Святополка). Но Олег Святославич эти кровожадные требования своих кузенов отверг и на протяжении долгого времени предоставлял половецкому княжичу политическое убежище. Своего сына Святослава (в том же 1108 году, что и Владимир Мономах – своих сыновей) Олег также женил на половецкой княжне, дочери хана Аепы Гиргеневича (в православии – Екатерина), возможно, именно она была матерью князя Игоря – героя знаменитого «Слова о полку Игореве».
Как нетрудно понять, столь тесный контакт со степняками-азиатами не мог не вести к проникновению элементов восточной – неправовой, «хитроумно-силовой» в своей основе – политической культуры в государственно-политическую жизнь Древней Руси. Причём порой русские князья в коварстве и вероломстве даже превосходили своих, возможно, не менее непостоянных, но в то же время более доверчивых степных соседей.
Вот с чего, например, началась в 1095 году многолетняя вражда между половцами и Переяславским князем Владимиром Мономахом (в 1113-1125 гг. – Великим князем Киевским).
Николай Костомаров описывает эту историю так: «Вражду эту он открыл поступком с двумя половецкими князьями: Китаном и Итларем. Князья эти прибыли к Переяславлю договариваться о мире… Китан стал между валами за городом, а Итларь с знатнейшими лицами приехал в город: с русской стороны отправился к половцам заложником сын Владимира Святослав. Тогда же прибыл от Святополка [Великого князя Киевского] киевлянин Славята и стал советовать убить Итларя, приехавшего к русским. Владимир сначала не решался на такое вероломство, но к Славяте пристали дружинники Владимира и говорили: «Нет греха в том, что мы нарушим клятву, потому что сами они дают клятву, а потом губят русскую землю и проливают христианскую кровь». Славята с русскими молодцами взялся проникнуть в половецкий стан за городом и вывести оттуда Мономахова сына Святослава, посланного к половцам заложником. С ним вместе взялись за это дело торки (народ того же племени, к которому принадлежали и половцы, но, будучи поселены на киевской земле, они верно служили Руси). В ночь 24 февраля они не только счастливо освободили Святослава, но умертвили Китана и перебили его людей. Итларь находился тогда во дворе у боярина Ратибора; поутру 24 февраля Итларя с его дружиною пригласили завтракать к Владимиру; но только что половцы вошли в избу, куда их позвали, как за ними затворили двери, и сын Ратиборов Ольбег перестрелял их сверху через отверстие, сделанное в потолке избы. После такого вероломного поступка, который русские оправдывали тем, что их враги были так же вероломны, Владимир начал созывать князей против половцев…».
Здесь стоит отметить, что Владимир Мономах сохранился в исторической памяти как один из наиболее рассудительных и этически образцовых русских князей, оставивший потомкам даже особый нравственный трактат – знаменитое «Поучение». Впору задаться вопросом – каков же был нравственный облик прочих князей?
(Продолжение следует)