Удел убогого чухонца
Мы считали, – земное и паренье души
Совместить воедино – посильной задачей.
Нас низвергнули в прах. Мы тоскуем в тиши.
Нас лишили иллюзий, мы стале богаче.
Я с детства не любил собраний. На них говорили много, иногда страстно, но всегда – непонятно, о чём. Иногда кого-то клеймили. Иногда кому-то расточали подобострастие и пели лицемерные осанны. Но после окончания собрания чаще всего невозможно было объяснить не присутствовавшему на этом собрании человеку, что именно там обсуждали, к каким выводам и решениям пришли. Главная же причина таких расплывчатых впечатлений состояла в том, что я вечно был занят весьма конкретными делами, а объявление о собрании непременно включало фразу «явка строго обязательна!».
Однако то собрание, которое мне предстояло ныне посетить, обещало быть совсем другим. Это было общее собрание прихода небольшой русской православной церкви такого же небольшого американского городка Пало Алто в Калифорнии. Уже это, как бы само по себе, исключало всякое принуждение, безумные страсти, оскорбительные выпады, не говоря уже об ультиматумах. Кроме того, оно касалось и меня лично.
В эту церковь меня привёл мой друг Толя Красных много лет тому назад. Как человек, проживший большую часть жизни вдалеке от столиц, я не любил больших и холодных храмов с вечным людским столпотворением, в котором ты чувствуешь себя ничтожным муравьём , поэтому маленькая и аккуратная церковь под сенью огромного кряжистого дуба мне пришлась по вкусу. Еще больще мне понравились прихожане. Основу прихода, его, так сказать, фундамент составляли благородного вида старики и старушки, потомки эмигрантов первого поколения, которые называли себя «харбинцами». Впрочем, ничего заносчивого и излишне чопорного в общении с ними не проявлялось. После непродолжительного периода знакомства, я был принят ими весьма милостиво, и между нами установились очень теплые отношения. Мы чувствовали себя одной большой и дружной семьей. Конечно, в любой семье бывают конфликты, ревность, обиды и прочие инциденты, на время омрачающие общую благостную атмосферу. Кто-то о ком-то что-то сказал вроде: «ходят слухи, что...». А то вдруг узнаешь, что из хора кто-то ушёл в другую церковь. Бывает.
Обычно, после воскресной службы мы шли в трапезную, где вкушали привычную русскую пищу – борщи, котлеты, пирожки, пельмени, гречневую кашу. Но главным было, конечно, общение со ставшими близкими тебе за эти годы людьми. В этом зале по особым дням звучала музыка, читались стихи, устраивались кукольные представления для детей. Два раза в год устраивались пасхальный и рождественский базары, сияли начищенные до блеска самовары, мужчины надевали вышитые крестиком рубахи-косоворотки, а женщины – яркие сарафаны, пели колядки. Коренные американцы валом валили на такие наши зрелищные мероприятия, столь разительно отличающиеся от привычной для них жизни.
Это воскресенье начиналось совершенно обычным образом. После службы мы пошли в трапезную, отведали пирожков с капустой по случаю Великого поста, а ровно в час началось собственно собрание прихода. За сдвинутыми в линию столами сидел директорат. В центре восседал батюшка в сиреневой камилавке с серебряным крестом на груди. Слева от него располагалась молодая поросль, главный меценат церкви и весьма энергичная женщина в роли секретаря собрания. Справа сидели церковный староста – необыкновенно приветливый старик, глава сестричества и представительного вида финдиректор со слегка усталым, видимо, от подписывания весьма ответственных бумаг, взглядом. Всего в приходском Совете по списку было сорок два человека. Для открытия собрания необходим кворум – двадцать членов Совета. Подсчитали присутствовавших, недостает одного голоса. Срочно послали за ним, отыскали где-то на территории церкви и, наконец, начали заседание.
Заслушали отчеты бухгалтера, финдиректора и главы сестричества. Отчеты были бравыми, содержали многочисленные благодарности всем, кто помогал и скороспешествовал. Они сопровождались непременными аплодисментами и закончились примерно через полчаса. Следующим в повестке собрания был вопрос об утверждении нового Устава прихода, потом должны быть перевыборы Совета директоров и приём новых членов. Вначале батющка сделал небольшую интродукцию, из которой следовало, что во всей Америке (правильнее было бы сказать – в Соединенных Штатах, но это уже мелкие придирки) остались лишь две православные церкви, которые не отвечают стандартам ОСА (Orthodox Church in America). Поэтому утверждение нового Устава имеет единственной целью приведение в соответствие этих двух выпирающих из общего благообразия реликтов. Однако, по этому поводу имеются и иные мнения. Поэтому он передает слово финдиректору.
– Уважаемое собрание, – начал тот свою речь. – Я тщательным образом проштудировал оба Устава – старый и новый – имея целью выделить, что нового содержит предлагаемая версия и чем нас может не устраивать предыдущая, по которой наша церковь живёт вот уже шестьдесят лет. Поскольку текст Устава написан на английском, а я к тому же и не юрист по профессии, я мог не улавливать все тонкости используемых там терминов, поэтому я прибег к услугам профессионала, известного специалиста по Гражданскому Праву. Этого же профессионала пригласили на собрание еще два члена Совета директоров нашего прихода, включая сестричество. Итак, в результате анализа я пришел к следующим заключениям. Наш старый Устав отражает историю прихода. Церковь наша была построена её основателем, преподобным отцом Федором, и после его смерти она перешла в дар приходу, который и является по настоящее время единственным её собственником. Позднее члены прихода своими взносами выкупили и землю, на которой она стоит. Поэтому наша церковь в хозяйственной жизни живёт по принципу самоокупаемости как бесприбыльная организация. Она не получает ни цента от епархии, но сама перечисляет указанной епархии десять процентов от всех своих доходов, а также содержит семью священника, назначаемого епархией нашему приходу.
Он сделал паузу, переведя дух, и снова продолжил:
– Новый же Устав полностью устраняет все принципы самоуправления, что я и докажу ниже. Никакое решение нашего общего собрания или собрания церковного Совета не имеет силы без утверждения его Ректором, то есть настоятелем церкви. Самое же интересное содержится в пункте семь, который гласит: «По решению епископа члены прихода могут быть приписаны другому приходу». Иными словами, чисто теоретически нас могут выставить на улицу, не спрашивая нашего мнения, а церковную собственность стоимостью более восьми миллионов долларов, скажем, продать, ибо теперь она переходит в собственность организации ОСА, о которой члены прихода, внесшие немалую лепту в его обустройство, имеют весьма отдалённое, можно сказать, абстрактное представление, примерное такое же, как и о последнем китайском императоре. Конечно, мы любим нашего батюшку и всецело доверяем нашему владыке, но сегодня мы имеем дело с одними представителями ОСА, а кто будет завтра – о том никому не ведомо.
Далее финдиректор еще с полчаса перечислял многочисленные пункты нового Устава, которые подтверждали сделанные им выводы. К концу своей речи он стал говорить более эмоционально, торопился, не желая затягивать свой доклад многочисленными мелкими подробностями. Его несколько сбивало то, что батюшка начал нетерпеливо барабанить пальцами по столу. Когда он закончил, батюшка спросил, есть ли вопросы по докладу. С вопросом вылез седовласый, но еще не старый мужчина:
– Вот тут уважаемый Георгий только что сказал, что, мол, нам был предложен новый вариант Устава, но это же безличное предложение. Чтобы обсуждать его, хотелось бы сначала узнать, кто конкретно готовил этот Устав?
– Я готовил, – ответил батюшка по-английски. – Как я уже объяснил ранее, я рекомендовал принять этот новый Устав, чтобы привести прежний в соответствие с общей практикой, имеющейся в православии, и вы все просто обязаны принять его, если вы называете себя православными христианами.
– Вы нам все хорошо объяснили, батюшка, – продолжал по-русски седовласый, – но Ваш ответ породил у меня новый вопрос и даже недоумение. С одной стороны, Вы говорите «recommended», а с другой – «you have to». Я, конечно, не знаток тонкостей английского языка, но в моем понимании эти два термина имеют противоположный смысл.
Батюшка нетерпеливо махнул рукой, и седовласый сел на место. Чтобы сосредоточиться с мыслями, он снял с головы фиолетовую богослужебную камилавку и поставил на стол перед собой.
– Я буду говорить по-английски, потому что здесь присутствуют прихожане, плохо говорящие по-русски. Прежде всего, я хочу объяснить вам, что есть такое – православное христианство, и чем оно отличается от других христианских конфессий. Я сам из семьи баптистов и хорошо знаю, что у них нет иерархии, в нашем понимании. Община правит всем, обладает всей полнотой служебной и хозяйственной власти, все должности выборные. В православии же есть строгая иерархия. Я здесь присутствую не просто так, я представляю здесь нашего епископа, отца Иллариона, а вместе с ним мы для вас суть представители Господа нашего Иисуса Христа.
Понять склонность батюшки к английской речи просто. По происхождению он был американец Jacob Stall, затем каким-то непостижимым путём выбрал православие и окончил духовную семинарию. По-русски говорил вполне сносно, с небольшим акцентом. Из всего прихода по-русски плохо говорили лишь несколько молодых прихожан, родители которых были русскими, но язык их формировался, главным образом, в американской школе. По численности они составляли менее двух процентов прихожан. Сама служба велась на русском языке, но из уважения к ним некоторые, особо важные молитвы, вроде «Отче наш» и «Символ веры» повторялись на английском. С приходом нового батюшки объём английского контента в богослужении значительно возрос.
Указательный палец батюшки назидательно покачивался из стороны в сторону, а голос его приобрел жесткие металлические нотки:
– Здесь вам не Советский Союз, в котором все вопросы можно было решать на собрании путем голосования. И я вам не Чарли Чаплин, кривляющийся на подмостках на потеху публике. У вас нет выбора... Нет, у вас есть единственный выбор: или вы принимаете новый Устав, в котором Ректор обладает всей полнотой власти в приходе, или я объявляю, что вы не христиане, и я попрошу его преосвященство забрать меня от таких прихожан. Мы обсуждаем этот вариант Устава уже полтора года, и никаких сдвигов не видно. Моё терпение давно истощилось, поэтому я предлагаю сейчас же начать голосование. У вас только три возможности: голосовать за новый Устав, против него или воздержаться. Прошу начать голосование.
В толпе прихожан начался ропот. Послышались возгласы: «Кто и с кем обсуждал Устав? Да еще полтора года. Почему мы об этом ничего не знали?». Кроме того, когда потомкам белой эмиграции назидают, как школьникам-двоечникам: «Здесь вам не Советский Союз», – это им очень обидно. А уж фраза: «Я вам не Чарли Чаплин!..» – это просто плевок в лицо, заранее предполагающий, что они, такие-сякие, двуличные, ходили к батюшке на исповедь, а сами втайне держали его за Чарли Чаплина. Но все эти высказанные и написанные на лицах недовольства пресекла энергичная дама, секретарь собрания по фамилии Пиуле:
– Новый Устав был разослан всем членам приходского Совета. Кто не читал, это их проблемы. Итак, кто за принятие нового Устава, прошу голосовать. Так, раз, два... восемь. Теперь голосуют те, кто против. Прошу встать, чтобы я могла вас пересчитать. Раз, два, три... десять. Вы тоже против?.. но вы еще не член Совета. Когда примут, вот тогда и будете голосовать. Совсем сбили меня. Прошу еще раз подняться голосующих против. Раз, два... де... А Вы что? Вы уже не против? Прекрасно! Вы уже воздержались. Замечательно! Так, голосуем еще раз. Кто против? Раз, два... девять.
Батюшка сидел бледный, словно окаменел. Внезапно он вскочил на ноги, швырнул камилавку на пол и решительно выдохнул:
– Так. Я еще не голосовал...
– Но по старому Уставу, который ныне действует, Вы не имеете права голоса, – заикнулся было финдиректор.
Желваки заиграли на лице батюшки, лицо его исказила гримаса нестерпимой боли. Он с грохотом отшвырнул ногою стул, на котором сидел прежде и бросился вон из трапезной с воющим звуком: «У-у-у!». Наступила мёртвая тишина. Никто не ожидал подобной реакции, никто не шелохнулся. Затем батюшка с перекошенным лицом ворвался в зал, волоча за руку обезумевшую от страха матушку. Он оставил её и вернулся на прежнее место. Там он грохнул кулаками о стол и высоким фальцетом завизжал:
– Слу-шай сю-да, когда я говорю! Вы... вы.. – его горло перехватил спазм. – Я ночами не сплю... я болею... а вы-и!... Я не желаю служить в таком приходе!..
Сидевшая в первом ряду старушка забилась в рыданиях. Она была уже в таком возрасте, что передвигалась только с помощью волкера – аппарата на колесиках. Ей срочно принесли стакан воды. Выпив, она продолжала всхлипывать. Ранее ей никогда и в голову не могло прийти, что взрослый человек так способен себя вести в обществе. А уж батюшка!.. Это просто святотатство. Большинство из членов прихода, присутствовавших на собрании, были весьма пожилыми людьми. Кто-то едва передвигал ноги, кто-то плохо слышал и с трудом понимал, что происходит вокруг. Многие другие сидели, уставив взгляды в пол. Они тоже не могли смотреть на эту жуткую сюрреалистическую сцену. О чем они думали в эти минуты? Полагаю, многие из них думали, что, пожалуй, даже Чарли Чаплину такое не сыграть. Это уже скорее Мавр с его вулканическими страстями.
– Простите меня, пожалуйста... я был неправ, – бормотал по кругу наш Ректор, сообразив, что если эта старушка упадёт сейчас в обморок или, боже упаси, помрёт, то его авторитету будет нанесен непоправимый удар, поскольку он и будет непосредственной причиной смерти, что бы он после этого ни сказал.
– Успокойтесь, батюшка. Мы любим Вас... – пытался вклиниться благообразнейший наш староста Борис.
– Нет!.. Вы не любите меня... – взвизгнул батюшка, – Я не верю... Значит так! Я голосую за новый Устав. Это уже девять голосов. А Вы, матушка? Вы «за»?
– За, – пролепетала бледная от страха матушка едва слышным голосом.
– Отлично! Итак, «за» – десять голосов, против – девять. Кончено. Новый Устав принят большинством голосов.
Но тут попытался вмешаться приглашенный директоратом юрист:
– Позвольте... В действующем на данный момент Уставе сказано ясно: «Для принятия нового Устава «за» должно проголосовать большинство списочного состава членов приходского Совета, а это – двадцать два человека.
– Прежний Устав уже не действует, – отмахнулся усталой рукой батюшка, по лицу которого текли струйки пота. Он сел и, переведя дух, скомандовал секретарю:
– Продолжаем заседание.
В течение всей этой шекспировской вакханалии прихожане сидели кроткие как овечки, а на лице у них читались мучительные мысли: «Ну вот, выкрутили нам руки, не успели и глазом моргнуть. Что делать? Как жить дальше будем? Как мы теперь пойдем на исповедь, где нужно полностью открыть свое сердце Богу через его представителя? Кому? А ну, как плюнут в душу снова? Или гаркнут? Так ведь от неожиданности и окочуриться недолго. Особенно когда тебе за семьдесят».
Им теперь было уже все равно. Они поняли наконец: «Это не Советский Союз – это лучше». Но чем именно лучше, они пока ещё не понимали. Видимо, для этого нужно еще одно собрание, как минимум. Выборы нового состава директоров прошли вяло и незаметно. Выбрали всех тех, кто и раньше был выбран. А уж приём четырех новых членов вообще уложился в пять минут. Просто перечислили фамилии. Даже голосования никакого не было.
Выходял из этого собрания, я вдруг вспомнил прежнего батюшку – отца Валерия. Он был высок и красив истинно русской красотой. Кроме того, он был весьма неплохо образован в вопросах богословия. Это я выяснил в процессе теологических и философских дискуссий, когда приходил к нему со своими вопросами и сомнениями. У отца Валерия была немалая семья, каждый год матушка рожала аккуратно по ребенку. Преобладали мальчики. Мальчики в детстве, как правило, башибузуки. Они гонялись по церковному двору, маша деревянными мечами и крича: «Я русский витязь! Зарублю татарву!».
Я был очень удивлен, когда узнал, что со стороны старой части прихода к отцу Валерию имелись какие-то неясные для меня претензии, которые мне лично казались совершенной мелочью. Так например, за глаза батюшку звали «Стенькой Разиным». Что под этим подразумевалось, было трудно понять. Конечно, он не был благообразным божьим старцем, у которого давно угасли все мирские желания. Бывал он и резок. Так например, я узнал (опять же, по слухам, которые появляются невесть откуда), что он выгнал из церковного хора молодого, крупного парня, у которого был редкой красоты бас. Причина же была в том, что у этого парня жена тяжело болела, а он (дело молодое) имел на стороне любовницу. Батюшка сказал этому парню: «Пока я здесь служу, Вы петь в хоре не будете. В церковном хоре могут петь только люди, чистые душой». Ну и что? Я здесь целиком на стороне батюшки, хотя, конечно, могут быть и более мягкие формы исправления человека, обычно приобретаемые с возрастом.
Потом, говорили, что батюшкины башибузуки как-то поцарапали гвоздиком из озорства чью-то машину, оставленную на паркинге у церкви. Тоже, конечно, грех, но небольшой. А ответственен, понятно, родитель. Потом, говорят, что батюшка отчитал прилюдно одного респектабельного члена прихода, и тот ушёл, обидевшись, в другую церковь. Тут я ничего сказать не могу, потому что никто мне так и не сказал, за что именно отчитал. Высказались только, что это было сделано в излишне резкой форме – ну, чисто «Стенька Разин»! Тем не менее, недовольство как-то росло со временем. Начинали критиковать совсем уж по мелочам. Например, молитву перед причастием нужно было произнести на двух языках. На русском батюшка читал по памяти, а на английском, поглядывая на бумажку, которую клал сверху на чашу, да и акцент в английском контексте выступал явно.
– Ну и что, – говорю я. – Вот нынешний батюшка американец. Русский выучил на приличном уровне, за то спасибо ему, но акцент в русской речи у него также явно выпирает. Разве мы попрекали его в этом когда-либо? Или вот ещё. Когда старшая дочь отца Валерия пригласила свою школьную подружку посетить православную церковь “just for fun”, терпение батюшки лопнуло, и он забрал дочь из школы, заявив, что в американских школах дети набираются привычек разврата, насилия и наркотиков, а воспитание нравственности там вовсе отсутствует. Его заменяют уроки сексуальной гигиены.
Что сказать? Есть такой момент. Разве не так? Конечно, не всегда и не везде в равной мере. Однако, стрельба в американских школах и университетах давно уже стала притчей во языцех. Наши же старички и старушки сделали вывод, что батюшка просто не любит Америку, потому что сформировался «в Советах». По мне, так и это мелочь, поскольку и я сам рос «в Советах», был пионером и даже комсомольцем. Но тогда нашли-таки повод и обратились к епископу с просьбой, дескать приход у нас маленький, и мы не в состоянии достойно содержать столь многочисленную семью. И палат просторных нет, и страховки медицинские, автомобильные, и прочая и прочая. В общем, «ушли» батюшку, а потом мыкались годами со случайными служителями, которых патриарх присылал временно, поскольку, де, трудно в Америке сыскать непристроенного священника, ведущего службы на русском языке. А отец Валерий уехал в Россию, и служит ныне под Москвой. Я так понимаю, что епископ отчасти специально тянул с назначением в наш приход постоянного священника – «воспитывал» непокорную паству. Это правильно. Мы заслужили.
– И что теперь? – спрашиваю я вас, дорогие братья и сестры. – Может, «Стенька Разин» получше был? По крайней мере, он не топал ногами, не швырял клобук на землю в гневе, не орал на нас, потеряв всякий контроль над собой, не пытался отнять у нас нашу собственность. Может это и есть наказание Господне за нашу гордыню?
Вам, гордые потомки славных дворянских родов было указано сегодня, что вы все чохом – всего лишь грязь и прах по мнению сильных мира сего, а уж мне – убогому чухонцу, даже и мнение иметь не положено. Потому как не по чину.