Аж дурно и не верится. Сгоревший Утриш - это катастрофа, и она не только экологическая, это как если бы сгорела чья-то душа, живая, мощная и светлая.
Несколько лет подряд я ездила на Утриш, с палаткой и спальником, котелком и консервами. Первые годы там даже мобильники не ловили и приезжая туда, оказываешься в другом измерении, где люди превращаются скорее в эльфов, сознательно забывших о цивилизации. Да и имен там тоже почти не было. Всех знали по кличкам - Бармалей, Горыныч.... Кто откуда приехал - неважно. Всё становилось там неважно, кроме главного, что ты становился человеком планеты и ее природы.
Соседство с енотами вечно превращалось в противостояние. Еноты там были местные, а мы понаехавшие, поэтому если из продуктовой палатки кто-то ночью крал продукты или шуршал обертками от конфет-печенья-чтоувастутестьсъестного, было понятно - идет очередное ограбление енотовой семьи. Однажды ночью выглядываю из палатки - точно. Отец-енот и мать-енотиха цепкими пальчиками взявшись за ручки кастрюли, каждый со своей стороны, тащат ее из палатки. Это была целая кастрюля борща, которую я сварила. "Для вас, конечно, для кого же ещё!", кричу я в темноту. Только по светящимся глазам понимаю, что ограбление-то всерьез. "Вы чего творите!", снова кричу я, "А ну-ка кыш, кыш!". В это время пара их детей находит мой холодильник-тайник в земле с плавлеными сырками. Сожрали прямо там, бесстыдно глядя на меня светящимися кружками глаз. Еноты проходили рейдами по всей лагуне.
Утром на берегу какой-то мужик матерясь кричал "Эти твари унесли мои кеды! Кто-нибудь видел мои кеды?". По стоянкам считали убытки, в то время как еноты набив животы и норы сладко отсыпались где-то в глубине лагуны.
Утриш велел делиться. Да и было не жалко, потому что на Утрише же ходило поверье "Утриш исполняет любые желания". "Как? Вообще любые?", спрашивал белесый выгоревший мальчик, который бог сколько времени здесь провел с семьей. "Вообще любые", отвечали ему. "Сала хочу", говорил мальчишка. Через пару часов он прибежал на стоянку, выпучив глаза и держа в руках подтаявший кусок сала. Вот так запросто кто-то угостил его. "Ну, мы же тебе говорили".
Если на Утрише вдруг хотелось пирожков, ну, все время же на консервах, крупах, а "ништяки" в виде сладкого и мучного приобретают особую ценность, особенно свежеиспеченные пирожки....При мысли о них в животе урчало, а рот набивался вязкой сладкой слюной. Выяснялось, что и это не проблема. "Девочки, пирожков хотите?", говорила живущая по соседству женщина Татьяна, протягивая несколько штук (протирали глаза) пирожков. Она испекла их прямо в очаге выложенном из камней, который был на каждой стоянке.
Утриш вырабатывал столько тепла и любви, что кажется растапливал самые грустные потерянные сердца. Он искрился красотой, как море сверкает когда в нем кувыркается солнечный свет. Однажды, я посмотрела на можжевеловое дерево и замерла. Вдруг мир проступил яркими цветами и такой в резкое наведенной красотой, что я была готова разревется. И разревелась бы, если б не обалдела настолько, что потеряла дар речи. Так бывает, когда смотришь на что-то и понимаешь, что мгновение назад здесь был Бог.
Выше по лагуне в полной тишине стояли можжевеловые деревья, которым было несколько сотен лет. Вообще когда поднимаешься выше уровня моря, мир словно бы чуть выключает звуки, разряжает пространство и стоишь как в облаке, только среди можжевеловых деревьев. Так, склонившись возле них, я собирала можжевеловые ягоды, чтобы сделать бусы и слушала их молчаливые беседы. Наверное, так говорить не говоря ни слова могли бы и люди, если бы жили столько, сколько эти леса - 200, 300 и даже тысячу лет. Впрочем, так иногда смотрят материнские глаза, молчавсёпонимающие.
Поздно вечером нагретые за день камни щедро отдавали тепло. Черное глубокое небо укрывало необъятным космосом, где звёзд считать-не перечесть. Даже спутники видно, хоть рукой им маши. А чуть позже начинался звездопад. Кто-то постоянно чиркал спичками об небо, и люди реагировали как малые дети. "Смотри, загадывай скорее!", "Ой, еще и вон еще!", "А ты видела?", "А ты успел?". Все успевали, потому что спичек была - вечность. Бездонная и красивая.
Позже, насмотревшись на небо до собственной невесомости, до выговоренности и внутренней тишины, тихо шурша камнями я шла в палатку. А там, закутываясь в спальник, я чувствовала одно - мгновение назад здесь был Бог. А, значит, нет места безопаснее и роднее, чем Утриш.