Миронов – это Черный. Восхищение и жалость, две составляющие любви. Большой, сильный… В памяти всплывает почему-то «Ночью хочется звон свой спрятать в мягкое, в женское». И кажется, все мужчины – такие. Все человеки – боятся предательства. Отращивают броню. Вроде бы - при чем здесь Черный? А вот поди ж ты, вспоминается именно он.
«И какая-то общая
звериная тоска
плеща вылилась из меня
и расплылась в шелесте.
«Лошадь, не надо.
Лошадь, слушайте —
чего вы думаете, что вы их плоше?
Деточка,
все мы немножко лошади,
каждый из нас по-своему лошадь».
Его Маяковский – просто точь-в-точь, внешне – брутальный, в черном плаще и шляпе, рвет воздух стихом. А внутри - деточка, все мы немножко лошади...
Восхищение и жалость охватывают зрителя, когда они смотрят на Хому. «От горшков жжет... от кур жжет...» Жалко хлопчика.
И даже Штольц – прячет в себе Обломова. Штольц Гончарова, может, и не прячет, немец – что с него спросишь? А Мироновский – как ни выцарапывал из себя Илью Ильича, так и не изжил до конца. Потому и Ольга к нему прислонилась. Живой, не машина.
И в комедийных ролях Миронов – хорош! И тоже стремится «в мягкое, в женское». Черный тормозит в нем всеми четырьмя лапами, боится обжечься, но куда там!
И Акоп женится,
и Иван Васильевич Ломов стоит об руку с невестой.
И мечется его Леон в «Оркестре», его тоже «жжет»… Восхищение и жалость до краев заливают зрительские сердца, прорываются – слезами, смехом, аплодисментами. И в этот миг вдруг понимаешь – вот оно, счастье! Вот этот смех, эти слезы, только ради них и стоит жить – чтобы жалеть и восхищаться.