Глава пятая
1
Деревня Пузичи.
Благодатна и плодородна земля Белоруссии. Сам убедился в том, что если палку воткнуть в эту землю, то, спустя некоторое время она покроется листвой, хотя, казалось бы, и почва невзрачная, и палка сухая. Всё растёт здесь: рожь, пшеница, рис, греча, ячмень, бульба, буряк, бобовые, кабачки, арбузы, даже виноград. Всего и не перечислишь.
Но чтобы собрать урожай надо хорошенько потрудиться, выращивая его. Вот и трудится благословенный, замечательный и трудолюбивый народ на полях, пестуя каждый колосок и росток, поливая, удобряя, пропалывая.
Конечно же, Белорусь – это не Кубань и, тем более, не Узбекистан, и даже не Украина, но и здесь собирают хлеб два раза в год. Сбор начинается с Петрова дня, что по церковным канонам двенадцатого июля, но иногда приходится выждать ещё пару тройку дней, а то и неделю, до полной спелости зерна.
Некоторые крестьяне, дождавшись Петров день, сразу начинают срезать колосья и вязать в снопы, чтобы пораньше испечь душистый каравай из нового урожая. И, проезжая по Полесью в эти дни, можно видеть то там, то тут, сжатые участки полей с одинокими стожками из снопов. Это значит, что в домах этих крестьян скоро запахнет хлебом из нового урожая.
Утром пятнадцатого июля на третий день после Петрова со стороны Гоцка по Пузичской дороге продвигалась группа немецких велосипедистов. Немцы ехали, не торопясь. Подшучивая друг над другом, рассказывая анекдоты и по-хозяйски посматривая по сторонам, солдаты вели свои велосипеды, как коней в поводу, а те позвякивали, да погромыхивали, будто фыркающие лошади, почувствовавшие запах жилья и водопоя.
В это время на своём клинышке в поле жала хлеб дородная тётка Бронислава Ермакович. Рядом никого. Одна одинёшенька. А что ей? Режь колосья серпом, да вяжи снопы. Да много и не надо – зерно-то ещё не полностью дошло. Это ж для первого каравая, как положено у людей Полесья – обычай.
А тут вдруг немцы. Она ведь и не видела немцев ни разу в жизни, даже тех, что в империалистическую войну захватили Белорусскую землю. Не довелось. А тут увидела и сразу поняла – немцы.
Сердце в груди подпрыгнуло от страха, заколотилось с утроенной силой, заставив ноги подкоситься. От неописуемого ужаса Бронька упала на четвереньки и поползла в сторону канальчика, разделявшего поля, чтобы укрыться в нём от неизвестно зачем блукающих здесь немецких солдат. Вот, был бы рядом её Микита, ей бы не было б так страшно. Он ведь, Микитушка, всю жизнь её защищал, сначала от батьки зловредного, да братьев безголовых, а потом и от поляков, и от красных продотрядовцев. И дрался он, бывало, за неё. Ой, Микитушка! Что ж тебя рядом-то нет сею-то минуточку?
Рядовой Йохан Крепс, только что закончивший школу и решивший посвятить себя службе великому Рейху и фюреру, обещавшему германскому солдату собственные участки земли на Востоке, улыбался яркому солнечному дню, что ласкал частые веснушки на его лице и слушал трёп своих сослуживцев. А те катили свои велосипеды рядышком по просторам Вайсрутении, как называли Белоруссию в Германии, и так же любовались «своими будущими поместьями» и лесами.
Тут взгляд Йохана зацепился за что-то копошащееся в поле среди колосьев. Он пригляделся. Что это? Может, кабан?
– Эй, Вилли! – обратился он к ближайшему сослуживцу. – Посмотри-ка. Кажется, там дикая свинья в поле прячется.
Вилли посмотрел в указанном направлении и одобрительно мотнул головой.
– Ну и глаза у тебя, Йохан! – усмехнулся он, поправляя круглые очки на переносице. – И стреляешь ты, наверное, лучше. Меня же всё время подводит моё зрение.
– Да-да, Йохан! – подтвердил, шагавший впереди Курт Вайсмюллер. – Стрелок из Вилли никакой. Он и с пяти метров в танк противника не попадёт. Как его в Вермахт призвали, я не знаю. Так что лучше ты сам подстрели этого чёртова кабана нам всем на ужин. Правильно я говорю, парни?
– Да-да! Точно! – послышалось со всех сторон. – Стреляй Йохан. А то уйдёт.
Долго рядового Крепса упрашивать не надо. Он вскинул свой карабин и, не долго прицеливаясь, выстрелил. Вместо кабана из-за пшеничных колосьев поднялась старая женщина, схватившись за спину, и повернулась в сторону солдат, за тем она рухнула и больше уже не поднялась. Никогда.
– Вот так неудача, рядовой, – услышал Йохан голос лейтенанта. – Вместо кабана ты подстрелил какую-то славянскую старуху. Как ты думаешь, Крепс, она съедобна или полна ядов?
– Не могу знать, господин лейтенант, – ответил Йохан. – Я ещё ни разу не ел славянских старух, но, думаю, что, не смотря на свою упитанность, она всё же жестковата и будет менее вкусна, чем свинья из вон той деревни.
Солдаты рассмеялись и, больше не обращая внимания на мёртвую Брониславу, покатили свои велосипеды в, показавшиеся уже недалеко, домики деревни Пузичи.
День как день. На заре дойка, потом уборка навоза в стойлах у коров и лошадей и посыпка полов рубленной ещё прошлогодней соломой. Доярки сносили молоко подойниками в сепараторную и сливали его в бидоны. Затем молоко сепарировали, отделяя жирные сливки, и распределяли их: что на сметану, а что на масло. Готовые сливки и обезжиренное молоко переносили в ледник, что был вырыт в пяти шагах от сепараторной.
Дед Кулешик и Семён Широкопыт, двое из числа колхозных ездовых, как раз перетаскивали бидоны в погреб, когда появились немцы.
Фроська Гнатюк, выходившая, как раз, из ледника ойкнула и хотела, было, обратно нырнуть в холодный погреб, но дед Кулешик зыкнул на неё и велел собрать молодых девок, работавших на ферме, да увести их куширями от сель в деревню, дабы не случилось чего, да позвать сюда из баб кого постарше. Фроська кивнула головой и побежала в помещение скотника выполнять мудрое поручение старика.
– Ну, всё, Семён! – почесал бороду дед Кулешик. – Езжай-ка ты в деревню, да найди начальство. Хучь Иванчика, хучь председателя сельсовета Кухту. Давай, Семён, не жди пинка.
Широкопыта долго уговаривать не пришлось. Он прыгнул в возок и, хлестнув каурую колхозную кобылу длинным прутом, помчался в деревню.
Из скотника показалась доярка Агафья, баба лет сорока пяти, в белом от стирки с хлоркой халате и грязных кирзовых сапогах. Глянув в сторону приближающихся солдат, она спросила у старика:
– Ой, дед, что делать-то будем?
– А что тут делать? Что скажут, то и будем делать. У них вона скока ружьёв-то, а у нас ни единого. Так что, поджимай хвост и задирай подол.
– Чаво? – опешила Агафья. – Как подол?..
– Да не боись ты! – махнул на неё рукой дед Кулешик. – Не позарятся они на тебя. Вот девок надо спровадить от греха подальше. Я ведь ерманца дюже хорошо знаю. Сейчас, к примеру, они сразу жрать захотят. Вот увидишь. Но ты с ними молчи и не говори ни слова. Это я болтать буду, благо знаю немецкий язык ещё с империалистической.
Агафья с уважением посмотрела на старика и спросила:
– А мне-то что делать? Стоять да мычать?
– Стоять да молчать, да выполнять, что я тебе скажу. Всё. Цыц!..
Немцы в этот момент подкатили свои велосипеды, и, кто поставил к стене, а кто и, просто, уложили их на землю. Затем они прошли под навес, что стоял под липами чуть в стороне от фермы и расселись за длинным столом. Их командир, если судить по тому, что он единственный, кто был в фуражке, проконтролировав их действия, обернулся к Агафье и деду Кулешику. Презрительно и брезгливо осмотрев их, он спросил, жутко коверкая русский язык:
– Что ест это?
Он махнул рукой в сторону коровника.
Дед Кулешик медленно, с расстановкой, сопровождая свою речь жестами, наверное, думая, что немец так лучше поймёт, ответил:
– Ваше немецкое благородие… Уж не знаю вашего имени и звания… Это есть скотный двор. Коровник.
– Ко-ров-ник? – переспросил лейтенант по слогам. – Коровник это там, где ест корова?
– Я! Я-я! – возликовал старик, обрадовавшись, что его поняли, так как единственное из немецкого языка, что он знал, были слова: «Я-я!», «яволь» и «фрау».
– Гуд! – сказал офицер и ткнул пальцем в сторону сепараторной. – Вас ист дас? Что ест это?
– Се-па-ра-тор-на-я, – ответил дед по слогам, полагая, что немец так лучше поймёт.
– О-о! Сепаратор? Гуд.
Немец ткнул пальцем в сторону погреба.
– Здес?
– По-греб.
– Вас? – нахмурился фашист.
– Это погреб, – удивился дед Кулешик непонятливости офицера и оглянулся на застывшую от страха Агафью, мол, ну, видишь же, я ему на родном немецком языке говорю, а он, фриц поганый, не понимает. – Мы там храним сливки, масло, опять же, сметану, молоко.
– О-о! Молоко! – обрадовался офицер. – Гуд. Иди старик погреб. Шнель!
– Чаво он? – спросила, дрожавшая от страха Агафья.
– Да, кто ж его знает, чаво! – ответил ей дед. – Мабудь, молока захотел. А может, ишо чаво.
– Бистро! Иди погреб! – нетерпеливо потребовал немец.
– Ну, быстро так быстро, – вздохнул старик и пошёл в погреб.
Немец проворно спустился следом за дедом и одобрительно ахнул, разглядывая расставленные на полках стеллажа бидоны, бидончики, кастрюли и крынки. В сторону каждой из ёмкостей он тыкал пальцем и спрашивал, что это. Не понимая ответ, он пихал в крынку или в бидон палец, пробовал продукт на вкус и изрекал довольное «Гуд!». Жестами он объяснил старому дикарю, что одобренные продукты необходимо отнести наверх.
Когда к столу под навесом дед Кулешик и трепещущая Агафья притащили бидон с молоком, солдаты издали дружный гул одобрения. Затем старик и скотница перетаскали к столу и остальное отобранное офицером, и отошли в сторонку.
– Что теперь будет-то? – спросила Агафья, глядя на то, как немецкие солдаты под смех и галеты уплетают колхозное молоко.
– А что будя? – пожал плечами дед Кулешик. – Сейчас вона молока нахлебаются, да газы пускать начнут. Я, когда убёг от панов Замойских под Слуцк к родне в осьнадцатом годе, попал к немчуре солдатской в услужение, такого насмотрелся! Срамота одна. Считают себя пупами земли, а сами хуже свиней будут.
– Газы? – удивилась Агафья. – Срамно же!
– Смотри, смотри. Сей же минут начнут.
И правда! Немцы по очереди стали издавать неприличные звуки, да так громко, что, казалось, будто они устроили соревнования, на самый громкий и протяжный пук.
Агафья покраснела до корней волос.
– Боже! – воскликнула она.
– Ну! – победно посмотрел на неё старик. – А я что говорил? Я эту немчуру поганую знаю. Это ишо ничаво. Сейчас до ветру пойдут прямо у стола. Вот увидишь.
– Ой! – всхлипнула женщина, крестясь. – Прости, Господи!
– Ага! Вон один уж и встаёт.
Агафья ойкнула и убежала в коровник. А тем временем один из солдат поднялся из-за стола и, отойдя всего пару шагов от места приёма пищи и вывалив своё хозяйство в сторону коровника, пустил струю. Через минуту к нему присоединилось ещё человек восемь.
На дороге из деревни показались две подводы. На передней, управляемой Семёном Широкопытом, сидел председатель Иванчик, а на втором возке сидели Степан Михалюк, Адам Черевако и Лаврим. Одновременно с ними с другой стороны к ферме подъехали мотоциклисты и два грузовика с солдатами. Из переднего грузовика выскочил офицер. Судя по тому, как вытянулся офицер, прибывший с велосипедистами, этот был выше званием и должностью. Солдаты, и те, что приехали в грузовиках и мотоциклах, и велосипедисты, быстро и чётко построились, и стали внимать начальству.
Среди них был и гражданский. Он подошёл к главному офицеру и что-то спросил. Офицер небрежно махнул ему рукой, чтобы он не мешал, и гражданский убрался ему за спину.
Телеги селян подъехали к коровнику и остановились недалеко от строя солдат. С передней телеги соскочил председатель колхоза и направился к офицеру, а Семён остался на возке. Степан Михалюк, спрыгнув с повозки, тоже пошёл к офицеру, но, не дойдя несколько шагов, остановился, и вытянулся в струнку.
Немецкий офицер поморщился, глядя на прибывших белорусов и, поманив к себе гражданского, что-то ему сказал.
– Ви кто? – спросил гражданский у Степана. Скорее всего, он был переводчиком при офицере.
– Я полицай Степан Михалюк, – доложил он переводчику, поглядывая на офицера. – Несколько дней назад прибыл сюда из Польши по приказу генерал-губернатора.
Немец одобрительно кивнул:
– О-о! Полицай! Гуд! Ошень карашо.
Воодушевившийся Михалюк махнул рукой в сторону Адама и Лаврима, и сказал:
– Эти двое тоже со мной. Они тоже полицаи.
Переводчик выслушал и перевёл. Офицер кивнул головой и что-то быстро заговорил. Переводчик монотонно переводил:
– Господин капитан, ошень рад, что ви есть полицай. Он сказал, что сегодня для вас будет много работа. Ви должны вернуться в деревню и собрать десять телег с извозчик. Это важно сделать бистро.
Стёпа щёлкнул каблуками, как заправский шляхетский гусар и приложил два пальца на польский манер к козырьку соей кепки.
– Яволь, гер гауптман! – сказал он и развернувшись через правое плечо направился к телеге.
– Стой! – крикнул ему в след переводчик и, указав на Иванчика, спросил, – Кто это?
Степан улыбнулся, довольный собой и ответил:
– Это председатель местного колхоза.
– Коммунист?
– А хрен его знает! Наверное, раз председатель.
– Хорошо. Иди.
Офицер тут же отдал распоряжение солдатам, и четверо из них, скалясь в улыбке стали бить председателя, не успевшего даже рот открыть. Били его долго ногами и прикладами. Потом связали и утащили в погреб. Деду Кулешику велели закрыть погреб и отдать ключ лейтенанту, командиру велосипедистов.
После этого погрузились в машины и мотоциклы, уселись на велосипеды и уехали, не обращая внимания на вопросы деда «А что делать с продукцией? А что с дойкой? Куды молоко девать?».
Дед Кулешик постоял посреди двора молочной фермы и пошёл пеший в деревню – его телегу погнал в Пузичи Адам Черевако. А что ему здесь делать теперь без своего Гнедка?
2
Деревня Пузичи.
Немцы согнали при помощи новообретённых полицаев всех жителей деревни к сельсовету. Степан Михалюк с Адамом и Фролом Черевако, Лавримом Данилевичем и сыном его Володькой, а так же Яном Яськевичем уже подготовили десять подвод, стоявших в ожидании вдоль улицы. Возницами взяли Семёна Широкопыта, Григория Игнатьевича Прокоповича и ещё восемь мужиков из односельчан.
Немецкий капитан и переводчик взошли на крыльцо сельсовета. Солдаты создали два круга: один внутренний, не дающий возможности селянам приблизиться к офицеру, а другой наружный, не позволяющий кому-либо из деревенских сбежать. Часть солдат бродила по деревне, якобы в поисках тех, кто решил спрятаться, а на самом деле, просто-напросто, мародёрствуя в опустевших домах, таская кур из курятников, вынося из хат хлеб, еду, а если повезёт, что поценнее.
Наконец, капитан заговорил, а переводчик стал переводить.
– Теперь вы есть подданные Великой Германии. Здесь больше не будет коммунист. Здесь больше не будет болшевик. Весь урожай вы будете сдавать старосте и подчиняться ему. Мы ещё не решил, кто будет староста, но обязательно его найдём. Следующее. В деревне будут полицаи, которым мы давать оружие и паёк. Если есть сейчас здесь желающие поступать в полиция, виходи.
Капитан и переводчик окинули взглядом толпу селян и остановились на группе единомышленников Степана Михалюка.
– Ты, – капитан ткнул пальцем в сторону Степана и что-то сказал переводчику.
Михалюк, польщённый вниманием поспешил к офицеру.
– Ты Степан? – спросил переводчик.
– Так точно, – ответил тот, снимая мятую кепку. – Степан я. Да.
– Господин гауптман назначает тебя начальником полиции этот деревня. Теперь ты будешь отвечать за порядок здесь. Понятно?
– Понятно! Конечно, понятно, – заегозил Степан.
– Карашо. Встань в стороне.
Новоиспечённый начальник полиции, как ошпаренный пёс отпрыгнул в сторону и стал горделиво крутить головой, выискивая в толпе односельчан завистливые взгляды. Но таких не нашлось – в глазах людей читались лишь страх и настороженность.
– Мы узнали, – продолжил переводить слова гауптмана толмач, – Что в вашей деревне живут те, кто всегда и везде мешали другим людям. Это болшевики и евреи. Это зло необходимо немедленно искоренить. Всем, кто есть болшевик и еврей виходить в середину. Бистро!
Поднялся ропот. Люди крутили головами, выискивая в толпе тех, кому предстояло выйти вперёд. Но никто не выходил. Гауптман недвусмысленно взглянул на Степана и тот, махнув рукой своим новобранцам, направился к толпе, выдёргивать из неё несчастных.
Ропот в толпе перерос в крики и причитания. Со всех сторон кричали:
– Степан! Да что ж ты делаешь! Это ж Моня Пейсах, что он тебе сделал? Лаврим, побойся Бога! Куды ж ты Сару Иселевну повёл. Фрол! Чирима-то за что?
Один из солдат что-то сказал на немецком и засмеялся. Из сказанного им люди распознали только одно слово – «юден».
Кто-то крикнул:
– Иуды здесь только Стёпка да лизоблюды.
Там, где Володька Данилевич тащил упирающуюся Яку Кирзнер, кто-то кинул в него камень. Немцы тут же пустили очередь из автомата в небо. Толпа, перепуганная выстрелами, отпрянула от Яки. Бабы и дети зарыдали.
Переводчик спросил у Степана:
– Это только евреи. А кто есть большевик?
– Так большевиков в селе только двое: председатель колхоза и председатель сельсовета. Председатель колхоза у вас в погребе на ферме, а председатель сельсовета…
Он посмотрел на толпу и, увидев нужного человека, оскалился.
– Сей минут, гер переводчик.
Он подбежал к толпе и выдернул из неё Владимира Кухту.
Солдаты тут же увели его в здание.
Евреев под дулами автоматов согнали в кучу и повели в сторону их собственных домов.
Отличить дом местечковых евреев в Белоруссии было просто. Дома белорусов с палисадниками, огороженные забором, а у евреев дома стоят прямо вдоль улицы, неогороженные ни чем. Так строилось, чтобы торговать по мере надобности прямо через окно, не выходя на улицу.
Никто из селян не мог сказать ни одного плохого слова в адрес евреев. Всегда открытые, весёлые, добродушные, они жили в деревнях бок о бок с полешуками, никто и не вспомнит сколько лет. Никто так же не вспомнит, чтобы хоть раз была драка между евреями и белорусами на межнациональной почве.
Все в округе знают многодетную семью Шлёмы Голуба, потому что он был кузнец от Бога и обеспечивал всех жителей и Пузичей, и Челонца, и Хоростова, и Гоцка отличной ковкой. Да что там! К нему иногда приезжали из Старобина и Лунинца.
А старый Моня Пейсах? В его сапогах и ботинках ходили все, да старались обуваться в Монину обувь по праздникам.
Сара Ислевна и её сестра Яка Ислевна Кирзнер держали аптеку и обеспечивали лекарствами все близлежащие деревни.
Семья Зайчиков: Шмуль, Цавир, и Еся Ароновна. У этих были шорные, да скорняжные лавки и мастерские.
Слуцкая Соня и её братья Чирим и Ицко имели кондитерскую лавку и кузню, в которых работали они сами и их многочисленные семьи.
Селяне шли к этим людям не только за покупками, но и за помощью. Почти у каждого в деревне был открыт кредит и в лавках, и в кузнице у Чирима, и в аптеках сестёр Кирзнер. Иногда пузиччане заходили в лавки и мастерские к евреям просто для того, чтобы послушать деревенские новости. Да, что там! Просто приходили послушать необычную для полешуков речь, в которой переплелись белорусский язык, польский, идиш и русский. Мальчишки вместе ходили на рыбалку, купались, или шли в ночное. Девчата совместно ходили на вечеринки, танцевали, пели. Евреи на Пасху угощали белорусов, белорусы на святки угощали иудеев. Так и жили они друг с другом и не просто уживались, а строили добрососедское сообщество, помогая и поддерживая друг друга.
Немцы заходили в дома к евреям и через минуту раздавались выстрелы и душераздирающие крики и стоны раненых и умирающих. Фашисты не щадили ни мала, ни велика. Раненая в ноги пожилая жена Мони Пейсаха Хая выползла, опираясь на руки, из дома с криками:
– Господи! Азохен вэй!.. Люди помогите! Эти шейгецы убили всех. Моя маленькая Цилечка… Вай ме! Они всех убили… Помогите же, люди!..
Капитан достал из кобуры «Люггер» и выстрелил старушке в голову на глазах у всех.
Хаим и Моисей Голубы, сыновья Шлёмы, после крика отца «Бегите, шлимазлы!» рванули через огород в сторону леса. Немцы стали стрелять в спину беглецам, но попали только в младшего Моисея. Пятнадцатилетний мальчик нелепо взмахнул руками и упал, словно зацепился ногой за плетень. Хаим юркнул за сарай, а потом скатился в мелиоративный канал и исчез из поля зрения преследователей. Отца тут же застрелили в живот.
Семью Зайчиков зарубили топорами в доме.
Соню Слуцкую и её брата Ицко тоже убивали дома вместе с семьями. А вот с Чиримом и его сыновьями немцы возились долго. Чирим кузнец, да и сыновья у него ему под стать – высокие, широкоплечие, сильные.
Когда шум борьбы в доме у Чирима затих, из дома вышел капитан и приказал Семёну Широкопыту выпрячь лошать из телеги. Семён бледный, перепуганный до смерти, не сразу понял, что от него хотят. Капитану пришлось ещё раз к нему обратиться и пообещать, что если Семён не распряжёт коня, его убьют вместе с евреями. Широкопыт трясущимися руками выспряг коня. А через минуту из дома вывели Чирима и двух старших сыновей, избитых и окровавленных с головы до ног и без штанов. Приглядевшись, люди поняли, что Чирима с сыновьями кастрировали.
Кузнеца и его сыновей немцы стали привязывать к оглоблям телеги, а в это же время капитан погнал пузичских мужиков в дом к Чириму и заставил их выносить тела матери семейства и младших детей. Мужики чуть не сошли с ума от увиденного: жена кузнеца лежала в горнице на столе, раскинув руки и ноги с отрезанными грудями и вспоротым животом, а маленькие дети с разбитыми головами были сложены в кучу, словно колотые дрова. Пузичане, рыдая, вынесли из дома тела и сложили на телегу.
Солдаты прикладами погнали Чирима с сыновьями по селу в сторону урочища Змиёв, но те, прошагав кое-как метров триста, упали замертво.
После этого немцы приказали пузичским мужикам собрать все тела из домов и загрузить в телеги. Убитых евреев свезли в урочище Змиёв и сбросили в болото, запретив их хоронить. В назидание.
В назидание кому? Евреев-то в деревне больше не осталось. И задумались полешуки над этим. А вдруг не сегодня, так завтра и за них примутся вот так же, а те же Степан Михалюк и его свора станут помогать фашистам, убивать и их деток.
Но на этом кровавый день не закончился.
Немцы погнали селян обратно к сельсовету. Давешний лейтенант привёз с молочной фермы председателя Иванчика. Его и председателя сельсовета немцы повесили посреди деревни, приказав не снимать трупы в течение трёх дней.
Поздно вечером, когда по времени дойка должна была закончиться, дед Кулешик, обнял за шею своего Гнедка и плакал. Плакал по-стариковски без слёз, тихо поскуливая, как побитая дворняга. Плакал, поглаживая одуревшего от запаха крови конька.
– Все добре, Гнедко, – шептал он. – Мы не простим. Мы не простим…
Степан Михалюк курил самокрутку из отцовского самосада, облокотившись на плетень. К нему подошёл Аниська и, прикурив встал рядом. Некоторое время они молча дымили, а потом Михалюк старший спросил:
– Это и есть тот порядок, про который ты баил? При ляхах было не так.
– При ляхах твоих, батя, всё было не так, – ответил сын. – Только где теперь те ляхи?
– Ты не передумал?
– О чём ты?
– Не передумал идти в полицаи?
– С чего бы это? Уж лучше я в полицаях буду, чем гнить в болоте Змиёва вместе с жидами.
– В Польше так же было?
– Так же. Только там ещё и сами поляки в жидов стреляли.
– А ты бы стрелял?
– Дали б винтовку, да приказали бы, то стрелял бы и глазом не моргнул. А ты что, пожалел их что ли?
– Знаешь, Стёпа, – задумчиво произнёс отец. – Все до сих пор помнят, как я по панской указке люд порол. Но никто и никогда не вспомнит, чтобы я порол детей, да баб. Когда пану Замойскому захотелось наказать Сымониху, уж и не вспомню, за что, я отказался. Так пану и сказал, что баб и деток не трону. Тогда Богуил взял нагайку да стеганул меня с оттяжкой, но я всё ж не согласился. Так он меня видеть не хотел месяц за это. А тут немцы пришли и без разбору всех в раз порешили: баб, детей, стариков.
– То ж жиды, батя. Они ж полешуков не тронули.
– А Иванчик не полешук?
– Так он же красный был. Помнишь, кто тебя раскулачивал? Иванчик и этот пришлый, ну, который председатель сельсовета был. Вот попомни, батя. Немцы сейчас ряды почистят, а потом успокоятся, и настанет порядок и благоденствие.
– Порядок и благоденствие, говоришь? – раздалось за их спинами.
Оба обернулись на голос Анастасии.
– А помнишь, как в детстве, когда тебя Федька Ясько потрепал, словно медведь липу, кто тебя защитил? Чирим-кузнец. А когда жрать нам нечего было после ухода продотряда, кто нас подкармливал? Моня Пейсах и тётя Сара Кирзнер, а Моня тогда нам ещё и обувку починил бесплатно, чтоб зимой не пришлось ходить босиком. А к Соне Слуцкой Чиримовой сестре бегали в лавку за петушками, помнишь? Ты тогда украл петушка с прилавка, а Соня заметила, но ничего не сказала взрослым, лишь дала другой петушок мне и прошептала, что у Стёпки уже есть один. А теперь ты говоришь, что немцы пришли и порядок навели, убив евреев, которые нам только добро делали?
– Много ты понимаешь, Настька? Ты вон в депутатши полезла. Много добра повидала от евреев? А скажи мне, кто по твоему ту революцию делал в семнадцатом? Евреи и сделали на немецкие, между прочим, деньги. В кого не плюнь, всякий жид. Свердлов жид, Троцкий жид, Ленин тоже жид, а если и не жид, то в родстве у него парочка жидов обязательно найдётся, если покопать поглубже. Так теперь пусть и расплачиваются. Долги возвращать надо.
– А ты не боишься, что и тебе долги возвращать придётся? Сегодня ты евреев побил, а завтра тебя евреи или народ наш в то же болото скинет. Тебя и твоих прихвостней.
– Не боюсь. А ты дура помалкивала бы лучше. Немцы депутатов тоже не любят. Как бы тебе не оказаться самой на том суку с Иванчиком.
– Ох, и сволочь же ты, Стёпка, – Настя развернулась и ушла в хату.
– Ты мне обещал, что с сестрой ни чего не случится, – напомнил Степану отец.
– Обещал, – поморщился сын. – Главное, чтобы она сама на рожон не лезла. Я вот, что, батя. Завтра в Старобин поеду с Адамом и Яном за бронью. Так что, лошадь и телегу возьму.
Из темноты вышел Микита Ермакович.
– Добрый вечер, соседи, – сказал он. – Вы мою Броньку не видели? С утра, как ушла на наш клин, так до се нет. Не случилось бы чего.
3
Из сообщения НКВД БССР о преступлениях, совершенных немецкими войсками на оккупированной территории Беларуси
8 августа 1941 г.
[…] 3. Действия немцев на занятой территории
Хозяйничанье фашистов в оккупированной территории сопровождается грабежами колхозного хозяйства и лично принадлежащего колхозникам имущества.
В местечке Глуск колхозниками, в целях сохранения общественного достояния, разобран по домам колхозный скот.
После вторичного занятия Глуска немцами от военного коменданта последовал приказ о немедленном возврате скота. В этот же день весь колхозный скот немцами был погружен на автомашины и вывезен в тыл германской армии.
Заняв деревню Стражи Глусского района, немецкие войска собрали 20 человек молодежи мужского пола призывного возраста и на машинах увезли в гор. Слуцк. Там поместили их в специальный лагерь, где находилось уже несколько тысяч человек, свезенных с оккупированной территории. Кормят этих людей впроголодь. (Из рапорта оперуполномоченного НКВД по Пинской области Доморода от 4.8.).
Во время вторичной оккупации немцами поселка Глуск, т.е. с 26 июля немцы расстреляли там 3 человек, из коих один Лапницкий Зиновий Адамович, ранее был послан УНКГБ Полесской области в тыл противника. Фамилии остальных неизвестны.
В дер. Заполье Хвастовичского с/совета Глусского района при вступлении немецких войск было убито три немецких солдата, за что немцы расстреляли 3 активистов сельсовета, из них один бывший сотрудник РОМ НКВД Круглов, второй – депутат сельсовета Ничипорович и механик МТС Новиченок.
Немецкими частями сожжены деревни Маковичи и Сельцы Глусского района. В дер. Зеленковичи того же района при наступлении частей Красной Армии немцы собрали местное население и выставили их вперед с целью задержания наступления […]
НАРБ. Ф. 1450. Оп. 4. Д. 414. Л. 22–26. Заверенная копия.