Обветренный до седины кусок сайры айсбергом возвышался среди неподвижной глади масла в центре консервной банки, оскалившейся острыми неопрятными краями наспех взломанной ножом крышки. Зачерствевшая буханка хлеба живописным утёсом нависала над банкой, варварски обкусанный торец изобличал барельеф, отдалённо напоминавший композицию горы Рашмор. Ливерная колбаса, вальяжно раскидав целлофановую обёртку по столешнице, зияла ярким пятном овального сечения с наметившимся центробежным градиентом красного цвета. Стая кориандрово-укропных ублюдков дрейфовала в рассоле на дне полуторалитровой стеклянной тары, покинутой корнишонами, размякший помидор-недоросток, как двухнедельный утопленник, плавал на поверхности, обреченно выпрыснув волокнистое чрево в мутную жидкость цвета хаки. Кабачковая икра застыла на чайной ложке меланхоличной охровой кляксой, будто безуспешная попытка безвестного поэта написать стихотворное завещание в последнюю минуту жизни. Над продовольственными руинами, как туман над пажитью, струился дым дешёвых сигарет.
Серёга Дровянников напряжённо восстанавливал в голове обстоятельства вчерашнего вечера. Рваный монтаж воспоминаний никак не складывался в цельную картину событий. Пил, ел, пел, рык, крик, стон, вой, бег, лёг, бил, плыл, пал. Серёга придвинул табуретку, опустился на её край, пошатнулся, ухватился за стол, решительно взял вилку, обтёр о футболку и неспешно стал завтракать тем, что всего несколько часов назад заявлялось ужином. Сегодня снова предстояло менять жизнь, которую так и не удалось поменять вчера.
Улица Ферросплавная. Серёга бросает пить
Улица Ферросплавная. Консерва