Мир трещит по швам, когда в него заходят новые идеи, решения, события. От новых идей и событий случаются революции, иногда научные и технические, а иногда совсем другого рода – из которых человечество выгребает десятилетиями. Чего уж говорить о людях, с трудом выдерживающих своих поверхностных эмоций и разваливающихся прямо на твоих глазах как карточные домики, если чувства случаются не готовыми быть принятыми и осознаваемыми ими.
Мне почти всегда была доступа некая параллельная реальность, поле чувств вокруг людей, порождающее различные феномены. А каждый феномен – это маленькая со_бытийная революция, случающаяся посредством накопления аутентичных чувств, которые выливаются в некое событие, часто хаотичное и непредсказуемое в виду неосознаваемости происходящего. Когда феномен происходит о чем-то новом, чего еще секунду назад здесь не было, это почти 100% гарантия взрыва, который никто не ожидает.
Однажды в пятом классе мы играли в «Поле чудес». Не помню, чтобы я стремилась принимать участие в школьных событиях, но почему-то иногда в них оказывалась. Так было и в этот раз. Несколько отличников и я, девочка, которой было плевать на табель, отгадывали слова по сказкам Андерсена. К финалу обстановка накалилась в классе до предела. Несколько отличников повылетали с первого и второго туров, что само по себе было новостью. Слова были сложные, родители нервные, одноклассники шумные, учителя напряженные. Класс гудел и раскачивал ворота невидимого Зимнего, в то время как в финале оказались я и Вовка. Я и Вовка – это самая высокая девочка в классе и самый высокий мальчик в классе. Вовка был круглым отличником, ему нельзя было учиться на четверки или тройки – позор, все-таки сын председателя совхоза и очень строгой правильной мамы. У таких семей все должно быть идеально, как бывает идеально в триллере про безупречную семью.
Когда в финале учительница открыла новое задание, я уже знала ответ на него. Это была очередная сказка Андерсена, а слово, которое было спрятано под белыми квадратами, означало «Соловей». Я знала это, потому что к своему пятому классу прочла все сказки Андерсена, которые только сумела найти и единственная подходящая по названию и количеству букв сказка – была «Соловей». Я сидела перед барабаном, который надо было крутить. Понятно, что с точки зрения знания и победы, мне было уже не надо.
Поэтому я посмотрела на класс и на каждого в нем человека, чтобы рассмотреть эту параллельную реальность и увидела, как видят призраков, какие чувства выйдут из них, если я сейчас скажу слово и одержу победу. Для мамы Вовки это будет удар, покосившаяся безупречность стекала по ее лицу как маска, сквозь которую проступали разочарование, злость и нечто, от чего хотелось спрятаться. Потом я посмотрела на Вовку. По глазам увидела, что он догадывается о слове, не знает точно, но догадывается и уже предвкушает победу и если ее не состоится, его тело целиком затопит стыд и вина, как волна, не оставляющая кислорода. Он будет захлебываться этими чувствами, что виноват перед мамой, чьи ожидания не оправдал, перед папой, чьей копией победителя не стал, перед миром, который ждет его под софиты, но никак не ничтожным. Стыд захлестнет Вову.
Я перевела глаза на учительницу. Та смотрела с ожиданием в глазах, говорящим мне «Вова победитель, Вова для нас всех тут победитель. А ты, ты тут случайно, я не жду и не желаю, чтобы ты победила. Честно говоря, ты мне никогда не нравилась. А вот Вову есть смысл учить и хвалить, он послушный и не наступает мне на педагогическое начало, указывая на ошибки, и не спорит, и родители у него вон какие хорошие, правильные, идеальные. Ну, уступи победу, тебе она не нужна. Ему! Нам всем нужнее!». Если я назову слово, подумала я, ее педагогическое начало треснет как иголка Кощея Бессмертного и она станет пшиком, а не учительницей, ведь не того, получается, учила. Как может выучиться ребенок, которого ты, учительница, не любила и не учила? Никак. Так не бывает. Иголка в сердце классной руководительницы звенела и искрила, выпуская наружу Кощееву сущность.
Потом я посмотрела на других одноклассников. Повылетавшие отличники напряженно смотрели на меня и Вову. Если я назову слово, их сметет под натиском амбивалентных чувств. Ведь Вова соперник и хорошо, что проиграет, значит не лучше их! А если эта выиграет, так что, она умнее нас всех вместе с Вовой взятых?! Так не бывает, не может быть. Нам радоваться или злиться, злорадствовать или плакать. Их чувства выходили ворохом, сумятицей, как гусеничный трактор, накручивающий нутра до болезненного, невыносимого.
Чувства, которые вот-вот готовы были случиться, висели в воздухе как граната. И она рванет, если я назову слово. Чувства перемешались в классе невозможным напряжением, я могла бы слепить из них еще одного человека, настолько плотными и ощутимыми они были в своей готовности случиться в каждом, и мое слово сработает как чека. Тут я поняла, что не хочу это выдерживать и не хочу отдавать свою радость от того, что выиграла на растерзание. Они мою радость, что я знаю слово, затопчут и обесценят, потому что не смогут выдержать себя. И они совсем-совсем не готовы к новому событию, а в сути, к новому в себе.
Я крутанула барабан.
- Ну, говори букву, - сказала учительница, когда барабан остановился.
- А, - ответила я.
- Такой буквы здесь нет, - выдохнула учительница, - Вова, вращай барабан.
Вместе с барабаном мир покатился привычным образом в виде ожидаемых эмоций и не распознанных чувств, которые так и остались лежать значительно глубже. Я стала смотреть в окно.
