Из романа "Тайный остров"
1961
1
Дойниковы: старший – Дмитрий и младший – Олег – в Ленинград собрались. Веру с дочерью Зиной и младшими парнями оставляли дома. У Зины выпускные экзамены на носу…
Они укладывали вещи в чемодан и сумку, когда в открытое окно послышался скрипучий и громкий старушечий голос:
- Здравствуйтё-ё!..
- Кого несёт там? - недовольно Дмитрий Алфеич спросил.
- Бабку Катю Попову, - глянув в окно, удивленно, Вера ответила.
Старуха семенила по деревянному мосточку от калитки к дому.
- Пойду встречу, - Вера вышла.
- Пап, я ботинки-то новые надену… - Олег, закончивший в этом году сельхозтехникум и осенью собиравшийся в армию, статный, красивый («В отца», - всё чаще вспоминал, глядя на него, своего фронтового друга Дмитрий Алфеевич) сейчас, конечно, в первую очередь беспокоился об одежде. Впервые в Ленинград ехал.
- Конечно, новые, для того и куплены, - раздраженно ответил отец. Сборы в дорогу волновали его. Всякий раз, когда уезжал куда-то, Дмитрий нервничал: проверял всё ли взял, снова переворачивал вещи, отыскивая что-нибудь… Так и сейчас было.
В избу вошли Вера и старуха.
- Так слыхала я, в самый Ленинград собираетесь? - бабка Попова спросила.
- Да, - недовольно Дойников ответил.
- Так уж будьте добры-то так – меня возьмите, - попросила, чуть уже не кланяясь.
- Да ты-то куда собралась? Чего тебе в Ленинграде-то? - Дмитрий Алфеевич удивился.
- А я ещё дальше. К сыну я…
- К Ивану что ли?
- К нему, другого нет сына…
- Так Настёна-то знает ли, Катерина Семёновна, что ты собралась? - Вера спросила.
- Как же – знает… - А и не говорила сама дочери и внукам. Боялась, что не отпустит.
- Так разве ж можно туда? - имея в виду монастырь, Дмитрий спросил.
- А как же… - не очень уверенно старуха сказала. Но тут же твёрдо добавила: - Матери везде можно.
Что ж было делать. Взяли.
Рано утром на тряском рейсовом автобусе уезжали в город. До Крутиц дорого была ещё грунтовая, дальше до города бетонка…
Ну, конечно же, провожала её Настасья, узнала всё, с ней до города поехала.
- Так почто, мама, мне-то не сказала, я бы, может, тоже собралась, - укоряла.
- И сама бы не собралась, и меня бы не пустила, - твердо ответила мать. - А мне ждать-то некогда, - добавила.
- А куда торопишься-то, Семёновна? - спросил, сидевший рядом Дмитрий Алфеевич Дойников.
- А всё в одну сторону, всё в одну, - непонятно ответила Екатерина Попова.
В городе, пока старуха вместе с Дойниковыми покупала билет до Ленинграда, Анастасия Ивановна успела к дочерям Евдокии и Глафире съездить на городском автобусе. Они жили неподалёку друг от друга, в недавно построенных для работниц кружевной артели и льнокомбината двухэтажных деревянных домах. У Евдокии дома никого не оказалось, а Глафира открыла ей…
За Евдокию спокойна была Анастасия Ивановна – муж хороший работящий мужик, уже сынок у них да и опять Даша на сносях. А вот Глафира – замуж тоже вышла после Даши, но с мужем не повезло – пьёт, и детей у них нет…
Поехали мать и дочь снова на вокзал.
Екатерина Попова внучку обняла.
Глаша тут с ней повеселела:
- Бабушка-то у нас как вырядилась! До чего баска-то…
- На люди еду, чего ж, - засмущалась старуха, и правда, одевшаяся в лучшую свою одежду – голубой с золотом платок (Глашей и подаренный), плисовую «душегрею», в новую до земли юбку из-под которой выглядывали широкие носы каких-то, даже ни дочерью ни внучкой не виданных раньше, кожаных тапок.
- Ваню целуй, мама, хоть бы приехал-то он когда, - уже в вагоне, прощаясь, говорила Анастасия. Глаша бабушку обнимала…
Дмитрий и Олег Дойниковы рядом устраивались, заверяли, что помогут старухе купить билет дальше и в поезд в Ленинграде посадят.
Вот и тронулся поезд – уплыл назад перрон, за ним и дома пригорода, потянулись поля и деревеньки…
Екатерина Семёновна поначалу волновалась, потом успокоилась, попросила Олега достать из-под сиденья её сумку, вынула пироги – рыбник и с ягодами. Проводница принесла чай…
- Больно добро-то – покачивает, постукивает, - сказала вдруг бабка Катя. - Я в поезде-то один ведь раз только и ездила…
- А мне довелось поездить, - Дмитрий Алфеевич откликнулся, вспомнив и войну, и лагерь… Ничего не сказал больше.
- В двадцать первом – вот когда ездила-то! Считай, сколько… А сорок годов получается! - Увидела заинтересованные лица слушателей, неторопливо, как сказку, начала рассказ. Олег и Дмитрий Алфеевич слушали, слушала и девушка, сидевшая рядом со старухой. Стала прислушиваться даже пара на боковых сиденьях, наверное, муж и жена, одинаково округло-толстые, негромкие, но говорившие при этом что-то беспрерывно как-то вроде бы и понятно, но не так как все остальные в вагоне (Дмитрий Алфеевич сразу определил, что это украинцы) и сразу выложившие на столик между собой жареную курицу, яйца, хлеб…
- Зима была. Хлеба совсем нет, - говорила Екатерина Попова. - Всё продотряд вымел, если и оставалось зерно – так на сев. Последняя мучица, мох в неё добавляли – а у меня двое! Тесть-то мне и говорит, Николай-то Иванович: «Езжай, деушка, в город, на рынок». И свекровь, Александра Харитоновна, жива ещё была: «Поезжай, Катюша, поезжай, мы за детками присмотрим». Всё Катюшей звала меня… Ведь как родные мама-тятя мне были… Вот. А я в слёзы: «Куда поеду-то, в городе не бывала, поезда боюсь!» Да не в наш город-то надо было ехать. В Ярославль отправляли – там, мол, торговля хорошая. Привозили уже хлебушек-то оттуда. Ну, что делать – надо ехать. Позвала ещё соседку, Варюху Кулакову. Снарядили нас – кружева взяли на продажу, да валенки, да ещё чего-то… Да и денежек дали немножко, были… Ладно, хорошо. Поехали. В наш-то город нас на санях докатили. Там уж на поезд. Ох, страху натерпелися! Вагоны полные, поезд трясётся, военные ходят спекулянтов каких-то ловят, люди всякие толкаются, того гляди украдут… То ли дело – нынче-то! – повела бабушка Катя головой и улыбнулась, лучи морщинок от глаз разбежались.
- Зато уж в Ярославле-то больно добро у нас всё и получилось! - продолжила рассказ. - Там торговля-то прямо рядышком с вокзалом была. Быстро у нас всё и взяли-то – и кружево, и валенки. На муку меняли мы, да кое-что и продали. Потом уж и за деньги ещё хлеба купили. Да я робятам по петушку на палочке. Да и себе – дуры – молодые же были-то совсем, тоже по петушку. Лижем петушки-то да по базару ходим. Муку с хлебом там дедушке одному оставили присмотреть. Не побоялись, что утащит! Идём, слышим – музыка играет. Патефон! С трубой-то такой, дак как звать? - засомневалась рассказчица.
- Граммофон, бабушка, - подала вдруг голосок девушка, сидевшая рядом с ней, и покраснела.
- Верно, милая… Ты пирожок-от бери.
- Спасибо, - совсем смутившись, сказала девушка и от смущения взяла кусок пирога, но есть не стала, положила перед собой на газетку.
- Во-от… - выдохнула бабушка Попова, задумалась на мгновение, поджала губы беззубого рта. Продолжила: - А у Кулаковых-то был патефон, их за то потом и раскулачили-то. Подошли мы, смотрим – а там у парня целая гора пластинок. «Покупайте, девки-бабы!», - кричит. Варюха-то и говорит: «Надо пластинок купить». А музыка-то громкая, да такая весёлая, и там мужик больно уж хорошо поёт. «Вот эту, что поёт», - говорит, - Варюха. Он из кучи подаёт. «Да такая ли?» - мы-то засомневались. «Такая, - смеётся, - такая, вот же написано – Ша-ля-пин». А там, ведь правда, по серёдке-то кружок, на ём написано… Ну, давай ещё пластинок купим, думаем. Я тоже денег дала своих. Штук десять нам парень набрал – самые говорит модные мелодии. Так и сказал, да… Шустрый такой парнёк-то… Ну, довольнёхоньки мы! Мучицу забрали свою – и в поезд. И такая же опять толкотня была – не то, что теперь, все места подписаны. Тогда было – кто успел, тот и сел, а у нас мешки ещё. Ну, сели… Ночь ехали, утром приехали, к вечеру уж дома были. Хвалят нас родители-то. Мама, свекровь-то моя, сразу квашню поставила. А я робятишкам петушков сунула – и бегом к Кулаковым, сама-то как дитё… А Варюха уж мне навстречу бежит, ревит. «Чего?», - говорю. «Тятька надрал! Пластинки-ти не те!» «Как не те?» А уж сама слышу, патефон-от на окне стоит – бум-бум, да как заскрипит там… О-ой… Отец-то её, поотошёл уж – кричит: «Девки, да ведь написано – симфония!» Долго смеялись. А пластинками-то Кулаковы посуду прикрывали…
Все посмеялись. За окном темнело. Стали укладываться.
Утром были на вокзале в Ленинграде.
Олег хотел было помочь девушке, чемодан её подхватил, но у вагона её встречал высокий чернявый парень. Олег быстренько передал ей чемодан. «Спасибо», - сказала, не глядя на него, девушка и со ступеньки подала чемодан парню.
Дойниковы помогли старухе купить билет, дальше она ехала с этого же вокзала.
- Идитё-идитё. Я уж сяду, я старушка бойкая, - посмелела вдруг бабка Катя. - Спасибо вам, спасибо…
Отец и сын вышли из вокзала. И Дмитрий Алфеевич сразу увидел нужный автобус, номер за годы не поменялся. Они перешли улицу и вскоре ехали по Невскому в автобусе.
2
Его сестра по отцу жила всё там же, уже одна…
Сидели, говорили. В Галине не было той скованности, что раньше, в первый его приезд. А внешне она, как показалось Дмитрию, и не изменилась. Она и тогда-то, в семнадцать, на тридцать выглядела. А сейчас ей уже и есть тридцать. Но тогда, помнил он – вдруг вспыхивали глаза, озарялось лицо, и видно было, что совсем ещё она девчонка. А теперь, даже когда улыбается, глаза не вспыхивают… Но чувствуется, что и брату и племяннику она рада…
- А я всё ждала, что ты напишешь, первая постеснялась. Мало ли, думала, может, там не рады будут…
- Да я… далеко уезжал… - Дмитрий замялся. - До пятьдесят третьего в отъезде был… А потом как-то уже неудобно было тоже…
Он лишь недавно, месяц назад, написал Галине по адресу, что все эти годы хранился в доме, и она ответила…
Поняла ли она сейчас, куда он «далеко уезжал»?.. Она поняла.
Заговорили об отце.
- Я отца-то почти и не помню, - Дмитрий говорил, глядя на фотокарточку отца, из времени, когда тот уже здесь в Ленинграде жил. - Хоть мне уж почти десять лет было, когда… Он когда в деревне-то был – так всё в поле работал. В поле-то я бегал к нему, обед относил или так… Помню, раз в озеро брал меня… У нас там озеро… - Вдруг лицо его озарилось, он вспомнил эпизод, о котором и сам-то забыл давно. - Ещё помню – какой-то гвоздь я нашёл старый, ржавый, ну и в стену избы забил. Не совсем забил-то, не по шляпку. И отец увидел: «Доставай», - говорит. А как? Никаких клещей, гвоздодёров нет под рукой. «Как достать-то?» - говорю. «А как хочешь». Я пальцами ухватился, тяну, кручу – никак. В кровь уж пальцы-ти… Ревлю… Лет, поди-ка, семь было мне. А отец: «Доставай гвоздь, а то надеру. Ты, - говорит, - знаешь, сколько этот гвоздь стоит?». А отец-то ещё в подпитии был. Значит, праздник какой-то, он ведь не пил так-то. - Галина кивнула на эти его слова. - Сестра увидела, что ревлю – матери сказала. Та отца уж ругать стала. Взял он тогда молоток, согнул гвоздичек-то да и выкрутил его из стены. «На, - говорит, - выпрямляй!» Вот ведь – забыл всё, а что любую железку ценить надо – это помню, на всю жизнь… А так – мало помню. Весёлый он был, шумный… А песню грустную пел: «Ревела буря, гром гремел…»
- Да-да… Голос у папы, хороший был. На твой похож. Ещё пел песню – нигде больше не слышала, а слова записала на память, посмотри-ка, может, знаешь, она достала из ящика комода листок в клетку, подала Дмитрию. Он пробежал глазами (почерк был очень аккуратный, каждая буква отдельно выписана):
Как пойду я на быструю речку,
Сяду я да на крут бережок,
Посмотрю на родную сторонку,
На зеленый приветный лужок.
Ты сторонка, сторонка родная,
Нет на свете привольней тебя.
Уж ты, нива моя золотая,
Да высокие наши хлеба.
Эх ты, русское наше приволье,
Краю нет на луга и поля.
Ты – широкое наше раздолье,
Ой ты, матерь сырая земля.
- Нет, - покачал головой Дмитрий Алфеевич. - У нас такой не пели, и я не знаю…
Олег тоже заглянул в листочек и тоже покачал головой и вдруг попросил:
- А можно переписать слова?
- Да ты возьми. Я наизусть помню, напишу потом, - Галина Алфеевна подала ему листок. - Возьми, может, узнаешь потом – откуда песня…
- А как полевые работы кончались – он в город уходил, - снова Дмитрий сказал, глядя на фотокарточку. - Плотник он ведь был…
- Да-да, - сестра отвечала, - он и здесь плотником на стройках работал. А мама на карбюраторном. Мама умерла. Вот и одна я…
Дмитрий не спрашивал, сама сказала:
- Не вышла замуж. Мама болела долго, лежала, уход требовался, я всё при ней… Так и ушло время.
- Ну, какое ещё время... Галя, - он всё ещё стеснялся называть сестру по имени и на «ты»…
- Да ладно…
Помолчали.
- Ничего больше-то не узнала? - Дмитрий спросил.
Она поняла его:
- Нет. Без вести. На Невском пятачке.
Дмитрий Алфеевич кивнул.
Они сидели в тесной комнатке коммунальной квартиры, пили чай, единственное окно выходила во двор-колодец…
«Так вот как они тут живут!», - думал Олег, и вспоминались ему изучавшиеся в школе и в техникуме произведения Достоевского и Гоголя.
А Дмитрий Алфеевич об отце думал: «Как же он тут жил-то!»
Хотели в тот же вечер дальше на пригородном ехать. Но Галина Алфеевна ни в какую не отпустила их. Да и видно было, что Олегу тоже очень хочется задержаться в Ленинграде, увидеть город.
Вечером гуляли по набережной, стрелке Васильевского острова, переходили к Петропавловской крепости.
Ночевали у Галины. Отец и сын легли на один диван (на нём раньше её мать лежала). Галина поздно, когда уж они спали, в темноте легла на второй.
Дмитрий вдруг шёпотом сказал:
- Ты, Галя, к нам-то приезжай. Хорошо у нас. С сёстрами познакомлю.
- Может быть, - ответила сестра.
А с утра ещё и в Эрмитаж пошли, потом по Невскому гуляли, к Исаакию ходили… Потом на вокзал поехали, купили билеты на пригородный поезд.
Олег чувствовал, как напряжение какое-то в душе нарастало в эти дни – пока ехали в поезде, были в Ленинграде… И смотря на атлантов рядом с Эрмитажем, переходя из зала в зал, где картины великих художников, а в окно глянешь – классическая великая картина: Нева и Петропавловка с золотым шпилем... Слушая разговоры отца и его сестры… Он всё время думал о то, что едут на могилу… К другу отца… Но почему это так беспокоит его, Олега?! Что-то до боли ворочалось в голове и в душе, он почему-то знал, чувствовал, что эта поездка на могилу Олега Ершова – очень важна. Может, она даже перевернёт всю его жизнь.
За Ленинградом долго тянулись болотистые, кустистые места... А когда начался настоящий лес, в основном, сосновые боры, они вышли на пустынную платформу и пошли по дороге. Ехавший по выложенной теперь бетонными плитами дороге грузовой «газик» тормознул без их просьбы.
- Куда? - спросил курносый водитель.
Дмитрий Алфеевич назвал деревню.
- Лезьте в кузов.
Олег помог отцу (в последнее время у того снова и очень сильно стали болеть ноги), сам легко впрыгнул. Старший Дойников уже из кузова, склонившись к окошку в дверце спросил, пока не тронулась машина:
- Ты не знаешь, там Мария Трофимовна жива ещё?
- Два года, как померла. А вы-то кто ей?
- Да мы не к ней, могила там есть… Да и к ней, конечно… Померла, говоришь…
- А, знаю могилу! Не переживайте, присматривают за ней. - И машина тронулась.
Вскоре остановились у деревни. Крайний дом, в котором и жила когда-то Мария Трофимовна, потерявшая на войне всех сыновей и почти двадцать лет присматривавшая за могилой погибшего командира, дом этот стоял ещё, но уже с заколоченными окнами, с разобранным крыльцом… Да и вся-то деревня, как показалось Дмитрию Алфеевичу – поужалась, скукожилась… Однако же у кромки леса виднелось пасущееся стадо коров. А откуда-то из-за деревни, из поля, наносило и шум трактора…
В деревню не пошли – сразу к могиле. Она и правда – обихожена прибрана. На серебристом обелиске: «Ершов Олег Сергеевич. Капитан». И даты. И красная звёздочка сверху.
- Ну, здравствуй, Олег… - выдохнул Дойников. И, обращаясь ко второму Олегу: - Здесь отец твой…
Олег понял, что так тревожило душу в последние дни. Но сейчас, здесь… Он не мог осознать, что отец его, Дмитрий Алфеевич Дойников, не отец, а вот тут, в земле – отец… Как же так?
- Папа, расскажи, как всё было, - попросил он отца.
Они сели на скамеечку и долго ещё разговаривали. Впервые Дмитрий Алфеевич говорил с Олегом не как с сыном, ребенком, а как с равным себе мужчиной…
3
Катерина Попова благополучно доехала до нужного города, на вокзале сразу же спросила, как добраться до монастыря, и девушка охотно объяснила ей и даже помогла сесть в автобус рядом с вокзалом:
- До самого конца, бабушка, до последней остановки езжайте.
- Спасибо, дочка, храни тебя Бог!
… День был будний, утренняя служба давно закончилась, вечеря не начиналась. Екатерина Семёновна одна дошла по твёрдой тропке от остановки до монастырской стены, вдоль стены до высоких ворот, сбоку от которых низенькая глухая дверца с оконцем. На двери, околоченной железом, вместо ручки железное же кольцо, которым, как понимала Катерина в дверь и надо стукнуть. А что-то и боязно стало, замешкалась…
- Что хотела-то, матушка? - весёлый голос раздался из-за дверного оконца, спас её от нерешительности.
- К сыну я, мать я, сынок…
Дверь приоткрылась, рыжебородый монах, улыбаясь, спросил:
- А кто сын-то?
- Ваня. Иван Попов…
- А! Брат Иоанн!.. Да вы заходите, вот сюда, сумку-то давайте. - Монах пропустил Катерину за дверь и провёл в сторожку, тут же к стене пристроенную. - Вы подождите. Я сейчас. - И куда-то быстро ушёл.
В сторожке были лишь печурка, сейчас холодная, табурет и стол. Икона на стене. Екатерина Семёновна поднялась, перекрестилась и поклонилась образу Спаса… В единственное окно был виден монастырский двор – очень чистый, мощёный булыжником; под деревьями – берёзами, липами – мягко зеленела трава. Свежепобеленая стена храма – как сахарная. Слышен какой-то стук, похоже, кто-то дрова колет; наносит запах дыма и какого-то варева…
- Пойдёмте, мамаша, - на пороге появился рыжий монах. Он взял её сумку и пошёл, показывая дорогу. Но не внутрь монастыря, а за ворота…
- Мне бы Ваню-то… - несмело сказала Катерина.
Монах уже вводил ее в одноэтажное здание рядом с монастырской стеной:
- Вы тут подождите, он придёт, - улыбнувшись, сказал.
И какой-то старик уже говорил ей, показывая на дверь комнаты:
- Вот тута пока что, матушка, располагайся. Тута гостиница у нас. Я вот и чайку сейчас…
Комнатка крохотная, с кроватью и тумбочкой, на стене бумажная иконка.
Она только присела на кровать – за дверью быстрые шаги. Она вскочила, распахнулась дверь…
- Сынок!..
Иван обнял мать.
Сидели рядышком на пружинной скрипучей кровати. Два стакана с бледным чайком стояли на тумбочке. Мать и сын разговаривали.
- На вечерю сходишь, а покушать тебе сюда принесут, - Иван сказал. И она спохватилась:
- Да я ж пироги привезла, - принялась доставать из сумки.
- Спасибо, спасибо, мама. Я в трапезную унесу, на общий стол.
- Да-да, - смущённо ответила мать.
И вдруг слёзы потекли:
- Постарел, сынок. Недоедаешь, недосыпаешь… - провела сухой ладошкой по его бородатой щеке, по плечу.
- Ну, что ты, мама…
- Чего-то испачкался, - указала на подол подрясника, выпачканный в земле.
- А-а… Это я грядку копал. Картошку сажаем, - улыбнулся Иван. И тут же стал совсем и не старый и даже будто моложе своих сорока трёх лет.
Глухо ударил колокол. И ещё. Пять раз.
- Пора мне, мама. И ты в храм на вечерю приходи, тебе покажут. Поднялся, обнял мать и вышел.
Екатерина Семёновна Попова вздохнула, вытерла уголками белого платка глаза, выглянула за дверь, туда, где сидел в коридоре старик-монах:
- Стаканы-ти куда? - деловито спросила.
- Сюда давай, матушка. Да пошли-ка молиться…
После службы она ждала сына у выхода из храма. К ней подошёл настоятель отец Илья – высокий, широкоплечий, с лопатистой седой бородой. Катерина не то чтобы испугалась, а и как-то не по себе стало, но, как положено, попросила благословения, сухими губками ткнулась в костяшки пальцев настоятеля.
Он благословил. Сказал:
- Пошли-ка, мать, поговорим. - Сказал просто, так, что Катерина сразу перестала стесняться.
Они сели на скамейку под берёзой на берегу монастырского пруда…
- Спасибо за сына, мать, хорошего человека воспитала. И монах настоящий.
- У него и дед-то был верующий…
- Я знаю, - кивнул настоятель.
- А отец-то не верил, говорил так. А сам, когда уходил на войну, на Гражданскую-то ещё, в озере нашем монастырь видел и монахов, это мне свёкор рассказал…
- В вашем роду из поколения в поколение монахи и свящекнники были – это ведь не просто так. Мне и про Ивана и про деда его отец Анатолий писал, - отец Илья спокойно и значительно говорил. И вдруг спросил: - Как там в колхозе-то дела? Люди, вообще, как живут?
- Дак не плохо теперь и живут-то, если кто на большой-то дороге, как мы. А из дальних деревень всех выгоняют, неперспективные, говорят, деревни, вот как. Деды-прадеды там жили, землю пахали, а теперь неперспективные… - Старуха с трудом, но старательно выговаривала сложное слово. - А так-то, ничего, живём…
- Я ведь бывал в ваших краях в детстве ещё. У меня бабушка в Крутицком женском монастыре жила, - сказал настоятель. И добавил: - Мир-то тесен, все рядышком живём.
- А мне дак теперь и помирать можно. Пожила. Сына повидала… Жалко церковь-то разорили у нас…
Настоятель на эти её слова не стал говорить, что, мол, рано ещё о смерти думать…
Из заросшего осокой пруда, порозовевшего от закатного солнца, разносилось непрерывное кваканье, сливавшееся в единый воркующий гул; скворец вынырнул из скворечника, прикреплённого к стволу берёзы, выдал трель; радужная стрекоза перелетела с травины на травину; мигнула, как мгновение, жёлтая бабочка…
- Весна, - сказал отец Илья, - и каждый год так, и всегда… Нас не будет, а мир этот будет… Войну какую прошли, пережили… А коллективизация, а?.. Сколько самого трудового народа разорили… А ничего – живы. А церковь? Уж казалось, изведут всех священников и монахов, а вот же мы… - И резко оборвал себя. Поднялся: - Иван сейчас придёт к тебе, мать, я благословил. Повечеряйте вместе. Утром он проводит…
Утром Иван проводил мать до вокзала. На перроне, у вагона (на них оглядывались), она вдруг поклонилась ему. И он матери поклонился.
… Екатерина Семёновна Попова умерла через полгода после поездки в монастырь, в возрасте шестидесяти пяти лет.