Я вам, граждане, вот что скажу про любовь. Она бывает вечная, скоротечная, а бывает и на всю жизнь. Такая у моего случайного знакомого. Мы с ним в поезде встретились, разговорились. Он рассказал про свое счастье:
- Это всё Танька, та, что со второго подъезда. Она, да. Любовь у меня с нею. С детства.
Как увидел я ее в семнадцать, так – по уши. А она мне говорила, я парень хоть куда. Куда, мол, ни ткни – всюду весело, то есть смешно. Говорила, что, мол, мои чебурашьи уши, чтобы слышать ее, мои слегка-слегка навыкате глаза – чтобы лучше видеть ее, а то, что я чемпион двора по длине носа – чтобы лучше ею, ну то есть Танькою, дышать. А за мой рот она меня называла не Генчиком, а Гуимпленчиком. Не знаю, что это значит, но звучит красиво.
Как-то вечером Танька мне, значит, и говорит: Пойдем, говорит, целоваться будем. Там, где место тихое, чтоб ни-ко-го. Ну, я конечно, отказать ей в своем удовольствии не мог. Пришли. В детский садик, в беседку. Целовались. Не, не я с нею. Она с Борькой, который тоже со второго подъезда. А я смотрел. Она сказала, что могу смотреть три минуты. За триста рублей. У меня было. Борьке я ничего не говорил. Чего ему скажешь? Он же 2 на 200. Это рост в метрах и вес в килограммах. А у меня полтора на пятьдесят. У нас проекции разные.
Когда нам было по двадцать... пять, Танька сделала мне предложение. Сказала, что ей уже пора замуж. Поэтому она и выбрала… Борьку. Ну, вы его уже знаете, тот, что со второго подъезда. Чтобы я не расстраивался, она мне велела ждать, а на свадьбе бы главным. Ну, то есть шафером. Танька сказала, что шафер – самый почетный на свадьбе, самый-самый. Он возить должен. Не, не невесту, а продукты. Ага, покупать и возить. Я согласился и возил. У меня столько не было, пришлось занять. Зато свадьба удалась. Всё-таки 320 человек – весь дом. Они меня потом долго благодарили, особенно те, у кого я не занимал.
Но все годы я верил, что Танька ко мне еще вернется. Борька, тот, что со второго подъезда, съехал. Мне он сказал, что лучше на Камчатку, чем в квартире с Танькой. Не, мы потом писали Борьке. Вместе с судебными приставами. Он алименты был должен – на троих детей. Не, он приехал потом, через восемнадцать лет, чтобы кресло забрать.
Ну, все эти годы мы с Танькой были вместе, в соседних подъездах. Встречались регулярно. Каждый месяц. И главное, как по расписанию. У меня зарплата 5-го, и мы вместе встретились, у меня аванс 20-го, у нас опять встреча. Совпадение, наверно.
Не, у нас все было по-людски: возле подъезда. Она рассказывала, как ей нелегко, и что времени нету, и что за три минуты с нею я должен по триста. Долларов. Не, у меня тогда было всегда. Я же долги еще со свадьбы Танькиной не отдал. Я ж не дурак – брал у самых старых стариков. И ждал, пока или они мне долги простят с миром, или сами с миром простятся.
Жизнь у нас с Танькой хорошая. Была. Только вот месяца три назад мы с нею перестали встречаться. Она теперь своих детей, сынков, ко мне отправляет. Тоже 5-го и 20-го. С ними не поспоришь: они и характером, и проекцией в отца пошли – в Борьку, того, который со второго подъезда. Был. Три богатыря. Они со мной хорошо говорят: дядя Гена называют или просто Гена Гуимпленович, мол, мама помощи просит. У меня всегда для нее есть. Соседи-то новые появляются, не все еще мне в долг давали.
Сейчас я к Таньке еду. Она с юга звонила. Уехала, говорит, на юг. Там к ней какой-то майор химических и подводковых войск пристал. Нахимичил чегой-то, и теперь Танька на юге и без денег, и без документов. Ей, говорит, теперь от этой химии еще месяц нужно на юге восстанавливаться. Помогу ей. Мы всем домом скинулись, даже дети ее скинулись, правда они на это у меня заняли. Танька просила триста. Тысяч. Помогу. У нас же с ней любовь. На всю-ю жизнь.
