Утро российское зимнее. Нас на остановке — кучка мёрзнущих. Молчим, прилично не пялимся друг на друга, хотя я — любопытный экземпляр: в юбке в минус двадцать. Потихоньку редеем.
Близоруко и тревожно (опаздываю!) тщусь различить цифры на табличках маршруток. Знаю, что нужные мне — на синем фоне. Зима скучная, надоевшая: Пушкин со своим "морозом и солнцем" явно не в будущее зрил. В двадцать первой действительности — коричневые разводы на белом и грязные кучки снега за ограждениями.
Ура. Приехала. Молодость и наглость — мой пропуск: балериной прыгаю в маршрутку первой. Людей в салоне набралось на утренний час-пик. Встреваю между беднягами, сидящими у двери, и протягиваю карточку водителю, но женщина рядом — опытный ездок — успевает вперёд меня. Балансирует под углом в шестьдесят градусов, ждёт сдачу, а водитель ей:
— Женщина! Не мешайте! — "Всяк сюда входящим". — Пройдите дальше!
— А сдача?
— Потом передадут!
Логично. Все молчат. Женщина растворяется среди бесформенных курток тёмных цветов. Мне возвращают карточку, билетик и восемь рублей сдачи. Чужой.
Оборачиваюсь — а сзади целый мир. Замятинское "Мы": люди — едва отделимые от друга однотонные пятна. Женщину я не запоминала и не запомнила. Замираю в проходе, вцепившись в поручень и прижавшись к боку кресла. Сердце отчётливо тук-тукает.
Спросить? Громко (моим-то хриплым блеянием) поинтересоваться на весь салон, чьи деньги? Привлечь внимание... нет, ни за что! Ни в жизнь. Лучше керосином облейте и голую оставьте на морозе.
Да. Жду. Осуждения. Я готова. Я вытерплю, выстою под шквалом слабосправедливой критики. Пусть та женщина на весь салон меня опозорит, называя воровкой — я молча и гордо отдам ей деньги. И уйду в закат, ну, то есть, в дверь. Лишь бы возле моей остановки было — опаздываю.
На повороте маршрутку заносит, и гравитация на мне срабатывает удачно: падаю на освобождающееся место. Как будто так и задумывала. Обнимаю рюкзак тёплой стороной к себе.
Легчает. В закутке двух сидений меня могут увидеть раз, два, три... пять человек. А это меньше, чем вся маршрутка в раз, два, три... четыре раза. И женщина та не сможет. Я спрятана, укрыта от равнодушных, но готовых к осуждению взглядов.
Это всё, думаю я. Стала воровкой. Тюрьма по мне плачет.
Знаю примерное расписание общественного транспорта. Бывает, опаздываем: или я, или маршрутки. Стою тогда и чувствую себя как в сказке. Как в "Морозко".
Но нет же: осенило! Передам деньги и уголовную ответственность водителю. Да. Пусть что хочет с ними делает. Его вина, что доверил деньги безответственной размазне. Мозгами надо было думать!
Решение принято, но сердце тревожно тук-тукает. У него своя жизнь, отдельно от головы. Ум его за это корит: вот дурачьё! Стань един с логикой, и будет тебе жизнь как...
Ух. Задумалась и едва не пропустила нужную остановку. По проходу иду, как по Зелёной миле, хотелось сравнить мне, но — нет. Протискиваюсь, вжимая упитанные тела в бока кресел, бью рюкзаком (нечаянно! простите!) и наступаю на ступни (извините!) своим тридцать седьмым.
Замираю у выхода. Прощаюсь с законопослушной жизнью. Перенимаю атласову ношу преступницы. Плачу по прежним невинным денькам. Хотела написать я, но — нет: балериной проскакиваю между женщинами с куртками-близнецами в январь.
Зима скучная, надоевшая. Дома цвета пыли - фон несуразно-цветных вывесок. Снег с песочными разводами неловко громоздится по обе руки от дорожек. И я, сжимающая в покрасневшей ладошке три монеты: пять, два, один.