Нина закусила губу, сдерживая матюки. Не хватало ещё ругаться при Ксюше. Дочка сопела на заднем сидении тойоты. Ярко-жёлтая футболка девочки заменяла солнечный свет, которого так не доставало.
По лобовому стеклу снова скользили мокрые дорожки, асфальт впереди потемнел, просветы на небе исчезли. Погодка под стать настроению.
Поганая неделя завершала поганый месяц.
В апреле Москвичей упекли по домам и Нина торчала в опостылевшей однушке, разрываясь между Ксюшей и удалёнкой.
Восьмилетней стрекозе легче объяснить теорию Дарвина, нежели то, почему нельзя гулять. Шарашка, в которой Нина сводила дебет с кредитом и без короновируса дышала на ладан, а после продления самоизоляции, впала в банкротную кому.
Будучи бухгалтером, Нина первой почуяла запах жареного и рассчиталась. Уж если самоизолироваться, то у мамы, в деревне под Истрой. Тем паче, с её слов туда слетелись все кому можно и кому нельзя.
Кто знает, может быть среди беженцев окажется приличный мужик? Нина вздохнула: последние пару лет ей встречались сплошные недоразумения. А так, выйдет на пробежку – самое время растрясти бока – да и встретит у кромки леса свою судьбу.
Небеса хмурились с самого утра. Видимо, боженька зачитался стихами Тютчева, которые про грозу в начале мая. Полоса хляби тянулась, начиная с рижского шоссе. Крупные капли дробно колотили по крыше, разбивались о лобовое стекло, прятали дорогу.
Дворники не справлялись с упругими струями. Впереди маячил поворот, после которого бетонка переходила в грунтовку, бегущую через лес, мимо покинутого военного городка. Потом потрястись пару километров по просеке и вот она, малая родина.
Мама выставит на стол тарелку с горой блинов, румяных и тонких, батя бутылочку из погребка принесёт, Ксюша затискает важного кота Тимофея.
Нина миновала дорожный знак, еле заметный в пелене дождя, свернула с шоссе и сбросила газ.
Грунтовка выглядела так, словно по ней только вчера немецкие танки прошли. Тойота плелась со скоростью улитки, принявшей успокоительную таблетку. Нина глянула в зеркало, висевшее над приборной доской, Ксюша, просидевшая допоздна за мультиками, спала.
Хоть кому-то хорошо. Нина перевела взгляд на дорогу и увидела зыбкий свет, размазанный по лобовому стеклу. Нечто большое и темное с рёвом неслось навстречу, Нина резко вывернула руль, тойоту подбросило.
Рулевая колонка выбила воздух из лёгких, ремень стиснул нутро. Грудь взорвалась болью, по лицу текло и попадало в рот солёное и горячее, металлический скрежет заглушил визг покрышек, позади коротко вскрикнула Ксюша…
Боль приходила неспешно, смакуя, растягивая мучительные секунды. Сначала заныла поясница, потом стальной обруч обвил голову, следом в груди затрепыхался кусок стекла, разрывая сосуды и мышцы.
Нина попыталась открыть глаза, но перед взором по-прежнему была темнота, перемежаемая яркими искрами. Она застонала и провела рукой по лицу.
Морщась, стёрла кровавую коросту с век, моргнула, осматриваясь. Прямо над ней светлела ручка пассажирской дверцы, подушка безопасности втиснула Нину в кресло водителя. Тойота стояла на боку.
– Ксюша! – голос был сиплый, как у старого алкаша. Она прочистила горло. – Доча! – Нина с трудом повернулась на спину.
Нет ответа. Сколько раз она просила её играть по тише, убавить звук мультикам: мама работает, мама устала, потом, родная, потом. И вот пришла тишина. Тишина, в которой исчез её ребёнок.
– Доча! – Нина рванулась вперёд, путаясь в ремне, выбираясь из-под подушки безопасности. Она походила на муху, угодившую в моток липкой ленты, которые батя вешал в террасе.
Ливень равномерно поливал автомобиль, в этом гуле чудилась мелодия похоронного марша. Нина встала на колени и заглянула между передними сиденьями.
Никого. Только Пушистик, плюшевый крысёнок, подаренный дочери на Новый год, сиротливо валялся на полу, возле задней дверцы. Ксюша бы его не оставила. Нина подобрала игрушку, приподнялась, протянула руку к верхней двери, ладонь коснулась прохладного пластика ручки.
Пальцы сомкнулись, потянули на себя, но замок не щёлкнул. Нина дёргала ручку, толкала дверцу, ложилась на спину и упиралась в неё ногами. Безрезультатно. Она угодила в западню, зажатая между сидением и рулём на пустынной сельской дороге.
Время застыло. Нина успела поплакать, поорать, снова поплакать и даже задремала. Дверца равнодушно глазела на неё сверху уцелевшим стеклом. Чёрт, почему оно не разбилось? Как выбралась Ксюша? Где она?
Машина вздрогнула, Нина вжалась в спинку сидения. Перед лобовым стеклом остановился чей-то силуэт и огромная пятерня впечаталась рядом с дворником.
По стеклу пошла сеточка трещин. Существо отступило на шаг и растворилось в потоках ливня. Только сейчас Нина поняла, что не дышала всё это время.
Она нервно хихикнула и едва не прикусила язык, когда тойоту снова толкнули. Из дождя на её крики явился кто-то сильный. И он стремился проникнуть внутрь.
Нина схватилась за спинку сидения, приподнялась и открыла бардачок. На голову посыпалась всякая мелочёвка: зарядка для айфона, пластиковая бутылочка из-под лимонада, зажигалка, газовый баллончик.
Снаружи дёргали дверь, Нина нашарила баллон и прижала к себе Пушистика. Дверь распахнулась, внутрь ворвался свежий ветер, на лицо упали редкие капли. Дождь пошёл на убыль.
В проёме показалась плешивая голова. Нина вскинула руку с баллончиком, большой палец согнулся, но ничего не случилось: она забыла снять защитную крышку.
– Ты как? – Сильные пальцы схватили её за предплечье и потянули вверх.
Баллончик выскользнул, через минуту Нина стояла, облокотившись на машину. Незнакомец взял её за плечи и тряхнул так, что зубы клацнули.
– Слышишь меня? – он смотрел на неё сверху вниз.
– Ксюша…
– Вот и ладушки! – обрадовался великан. – А я Василь Степаныч, можно, просто, «Степаныч.»
– Да, нет же! – Нина отстранилась. – Ксюша – это моя дочь, она пропала, ей восемь лет всего.
– Погоди-ка, – Степаныч ловко подпрыгнул, подтянулся и наполовину скрылся в чреве тойоты. – Действительно, никого! – снаружи его голос казался радостным. – Степаныч вылез, и Нине на секунду померещилось, будто и впрямь улыбается.
– Кто вы?
– Я-то? Живу туточки. Ты когда кувырнулась, видать на сигнал даванула. Я и прибёг.
– Надо розыскать Ксюшу.
– Куды ж мы пойдём? – Степаныч повёл рукой, мокрота какая, гляди, да и темнеет ужо. – Айда ко мне, – он шагнул к Нине. – Обсушишься, согреешься, утречком сыщем. Тебя-то, как звать?
Нина попятилась. Что он несёт? Обогреться, обсушиться?! Она только сейчас обратила внимание на внешность Степаныча и снова вспомнила о газовом баллончике.
Замызганную тельняшку стирали в прошлом тысячелетии, а брюки галифе, порванные в нескольких местах, вероятно, были сняты с красноармейца, добытого из земли.
– Пойдём, – верзила махнул куда-то в сторону. Скоро солнышко сядет, все наши соберутся, расскажем, что да как. За дочь не волнуйся. А этого гражданина, – он шустро выхватил Пушистика, – я на место верну.
На фоне раскуроченного автомобиля с игрушечным крысёнком, зажатым в кулаке, Степаныч смотрелся, как извращенец из фильма ужасов. Сходство усиливала близость леса и дорога, превращённая дождями в болото.
Недавние проблемы Нины казались ребячеством. Почему ей не сиделось дома, в Москве? На природу потянуло? За принцем, на самоизоляцию?
Нина огляделась. Раздолбанная грунтовка пропадала в тумане, от леса ползли сумерки. А если Ксюша там? Увидела, как приближается этот, не смогла растеребить маму, выбралась и сбежала.
Точно прочитав её мысли, Степаныч метнулся к Нине, схватил за руку и сжал так, что на глаза навернулись слёзы.
– Не дури! Я положу мыша на место, и мы пойдём, усекла?
Нина кивнула. Степаныч повернулся к Тойоте, и Нина толкнула его в спину. Верзила поскользнулся, взметнул руками, ища равновесие, выронил Пушистика и врезался грудью в днище автомобиля.
Нина подобрала крысёныша и бросилась к лесу.
– Ксюша, беги, прячься!
Кроссовки скользили по грязи, Нина оступилась и упала, одежду пропитала липкая холодная слякоть. Она выронила Пушистика, и охнула напоровшись животом на булыжник.
Нина корчилась, пытаясь вдохнуть.
Она видела, как мимо протопали тяжелые ботинки, как рука с грязными обгрызенными ногтями подобрала чумазого крысёныша.
Нина приподнялась на локтях и глядела в лес. Она поднесла палец к губам. Слёзы текли по щекам, оставляя после себя серые дорожки, позади хлопнула дверца. Прохлюпали шаги.
– Ты как, идти можешь? Тут недалеко. Скоро боль уйдёт, скоро всё поменяется. Давай, помогу, – он протянул ладонь, и Нина вцепилась зубами в толстые пальцы, поросшие волосами.
Степаныч вскрикнул, пытаясь высвободиться, нижняя челюсть дёрнулась, Нина мотнула головой, как собака, но хватку не ослабила, сжимая зубы до хруста. Степаныч обозвал её дурой, и саданул в ухо, внутри головы чиркнула спичка. Нина провалилась в небытие.
Сознание возвращалось нехотя. Кровь пульсировала внутри черепа, давила на затылок. В лопатки упиралось что-то жёсткое. Нина пошевелилась и тут же замерла, услышав протяжный скрип.
– Проснулась?
Поняв, что не зачем притворяться, Нина открыла глаза. Она лежала на старой кровати, ни матраса, ни простыни не было. Металлическая сетка больно врезалась в позвоночник.
От кирпичных стен веяло сыростью, закопчённый потолок перечёркивала трещина, в окне без рамы виднелась многоэтажка, изъеденная временем, пахло дымом. Военный городок. Она в брошенном военном городке.
– Дочку твою час назад в больницу свезли.
Нина резко повернулась на голос, ойкнула и осторожно села. В дальнем углу примостился стол, сбоку от которого, в кругу, сложенном из битого кирпича, потрескивал костерок.
Степаныч без опаски взял горячий закопчённый чайник и налил мутноватой жидкости в заскорузлую железную кружку.
– На вот. Не химия какая-нибудь, чаёк на малине заварен, да на смородине. Ты не горюй, привыкнешь, стерпишься, а с дочкой всё хорошо будет. – Степаныч подошёл и присел на корточки рядом с кроватью. – Пей.
Нина взяла, понюхала. Напиток по цвету походил на мочу и пах травами. Степаныч выжидающе глядел на неё. Псих. Если она в заброшке, значит до села километра три.
Её наверняка хватились, и скоро будут искать. Бате сюда лучше не соваться: на седьмом десятке кулаками не помашешь. Вещей Ксюши невидно, либо она сбежала, либо… У Нины похолодело в груди.
– Где мой ребёнок?
– Я ж сказал, в больничку свезли!
– Кто? Какая больничка?
– Ты пей чаёк-то, пока можешь, – Степаныч отвёл глаза, – а я всё обскажу, сразу всё равно не поверишь.
Нина не мешкала. Сделав маленький глоток, дабы отвлечь внимание, плеснула содержимое кружки Степанычу в лицо. Он повалился на бок и заверещал, кожа покраснела, пахнуло варёным мясом. Степаныч орал благим матом и полз к столу.
Нина выронила кружку, горячие капли попали на джинсы, обжигая бёдра. голова кружилась, тошнило. Она встала, прижала ладонь к уху и тоже пошла к столу, обходя Степаныча по широкой дуге. Под подошвами кроссовок хрустел битый кирпич, шелестели обрывки обоев.
На столе лежало спасение. Ноги не держали Нину, словно она крепко выпила накануне. Покачиваясь и спотыкаясь, она добралась до цели, облокотилась на запачканную столешницу, взяла нож.
– Где моя дочь, сука?!
Степаныч вскочил, отнял руки от лица и молча бросился на неё. Нина выставила руку с ножом, ощутила толчок, липкое и горячее потекло по предплечью.
– Зря… – Степаныч осел на пол.
Нина отошла, согнулась, спазмы в желудке вызывали жгучую боль. Вытерев губы, она потрусила к выходу, молясь, чтобы бы у этого маньяка не оказалось подельников. Никого не встретив, Нина вышла на улицу.
Ветерок проник под одежду, взметнул волосы. На небе по-прежнему громоздились тучи, солнце просвечивало сквозь их нездоровую синеву. Утро. Она провела здесь всю ночь. Она здесь, а Ксюша в лесу.
Местная детвора знала городок, как собственный дом и Нина не была исключением. Детьми они частенько прикатывали сюда на великах, и, невзирая на запреты взрослых, шастали по высоткам и зарослям крапивы среди гнилых досок.
Мальчишки во главе с Пашкой – белоголовым шабутным пареньком, на которого заглядывались даже старшие девчонки – обматывали руки полотенцами, ныряли в крапиву и добывали сокровища.
Немецкие пуговицы, бляхи с ремней, ржавые зажигалки, сделанные из стрелянных гильз и даже ножи из напильников. Городок возводили пленные после войны.
Пашкин отец – известный пьяница – божился, что пацаном выменивал у фрицев на хлеб эти безделушки, и что немцы потом устроили попытку массового побега, даже оружие захватили, до рукопашной дошло.
Городок был детской страной чудес, волнительных и пугающих. До одного случая. Пашка сорвался с крыши и сломал шею. С тех пор, как отрезало. Нина всякий раз нервничала, проезжая мимо и Ксюше запретила даже думать о походе сюда.
Нина осмотрелась, соображая, в какой части заброшки очутилась. Вон та жёлтая развалюха, – бывший магазин, чуть дальше, из-за кустов малины, виден прямоугольник овощехранилища, по другую руку – камыши. Там раньше была запруда.
Ей повезло: бомж обосновался в начале жилого сектора, отсюда до грунтовки рукой подать. Прижав ладонь к уху, Нина побежала к машине. В салоне остался газовый баллончик, с ним спокойнее.
Нина поминутно оборачивалась, но никто её не преследовал. Голову отпустило, она чувствовала себя так, словно хорошенько выспалась и вышла на утреннюю пробежку. Нина списала свою внезапную бодрость на адреналин, но скоро поняла, что ошиблась.
Она остановилась в нерешительности, сощурилась и застонала. Впереди, там, где ещё вчера темнел лес, стояли в два ряда деревянные бараки. Четыре дозорные вышки щетинились пулемётными стволами, фигуры в серых шинелях пилили, кололи и таскали.
Измождённые солдаты Вермахта завершали строительство лагеря. На стене ближнего барака пестрел цветной плакат. До Нины долетали обрывки фраз на чужом языке, эхо ударов топора о дерево, звуки пилы.
Поодаль высились штабели кирпича, груды песка и гравия. За спиной послышалось рычание мотора. Нина обернулась и увидела легковую машину, похожую на УАЗик без верха, из тех, что показывают в кино про войну.
Человек в фуражке, сидящий рядом с водителем, приподнялся и показал на неё пальцем. Шофёр прибавил газу. Нина остолбенела. Сквозь автомобиль с военными маячили руины заброшки.
Она потёрла глаза. Чаёк. Ублюдок что-то ей подмешал. Нина, не пробовавшая ничего, крепче никотина, уверяла себя, что это мираж, глюк. В реальности впереди остатки дороги, ведущей к поваленной ограде, за которой знакомая грунтовка, а там и до просеки рукой подать.
Надо бежать. Нина что есть мочи, помчалась к месту аварии, надеясь, что не примет свой автомобиль за фантом и не подвернёт ногу. Строительный хлам в траве, и остатки колючей проволоки пугали, но неизвестность судьбы дочери гнала вперёд.
Не решаясь поднять голову, Нина смотрела, как мельтешат её испачканные кроссовки. Лёгкие стали огромными и дышалось легко. Хоть какая-то польза от этого пойла. Тело подчинялось, как отлаженный механизм.
Нина различала осколки битого стекла, перепрыгивала ямы и скоро достигла ограды. Затем выскочила на размякшую грунтовку и добралась до тойоты, ни разу не поскользнувшись. Только сейчас она осмелилась оглянуться. Всё спокойно: ни пленных немцев, ни маньяков, ни солдат.
Тойота стояла на боку. Фары разбиты, на лобовом стекле россыпь трещин. Переднее колесо, задранное к верху, вывернуто. Нина ухватилась за верх кузова, подтянулась, упёрлась коленками в днище, перебралась на руках влево. Нащупала ручку, дёрнула и распахнула переднюю дверцу.
Всё получилось с одного дубля, видимо, чаёк не весь выветрился при пробежке, оно и к лучшему. Нина спрыгнула и снова забралась, на сей раз уже внутрь.
Спустя мгновение она с визгом соскочила обратно: в глубине салона блестели чьи-то глаза. Нина отбежала в сторону. Из тойоты послышалась возня.
Потом появилась бледная ручонка, за ней другая, следом копна волос и вот на Нину уставилась зарёванная Ксюша с Пушистиком, торчащим из-за пазухи.
– Девочка моя! – Нина бросилась к дочери. Где ты была, ты пряталась?
– Я сидела тут, мне страшно…
– Всё хорошо, – Нина вытянула ребёнка и баюкала на руках. – Я с тобой, всё позади. – Она хотела добавить что-то ещё, успокаивающее и ласковое, но замолчала.
За спиной раздался стук топора о дерево, отрывистые команды, кашель. Нина опустила дочь и повернулась на шум. Там снова шла стройка. Серые полупрозрачные фигуры сновали туда-сюда. Шинели, пробитые пулями, лица, обезображенные ударами сапёрных лопаток, перебитые руки.
– Гражданочка! – резкий окрик заставил вздрогнуть.
Нина оцепенела. Со стороны городка к ней шагал офицер. Начищенные сапоги и новое, с иголочки галифе, резко контрастировали с бурым пятном на гимнастёрке в области сердца.
– Отойдите от ребёнка!
– Так… – Нина зажмурилась, глубоко вдохнула и выдохнула. – Этого нет, ничего этого нет.
Фраза Ксюши сработала, как удар под дых:
– Кто это, мамочка?!
Нина отстранилась от дочери:
– Кого ты видишь?
– Дядю и ещё других, – Ксюша кивнула в сторону стройки. – Вон там! Они страшные, они… – последнее слово она еле слышно прошептала – Мёртвые…
– Ты не слышала приказа? – раздалось совсем близко.
Нину прошиб холодный пот. Возле тойоты стоял Степаныч. На лице никаких следов ожога, но правый бок сплющен, из тельника торчат осколки рёбер.
– Бревно, несчастный случай, – он перехватил её взгляд. – А это, – призрак поднёс руку лицу, – как на собаке. Мы храним только следы первой смерти. – Он хотел продолжить, но осёкся, увидев девочку. – Малышка, бери свою зверушку и полезай обратно, посиди там.
Ксюша юркнула за мать.
– Пошли вон! – Нина сжала кулаки. – Оставьте нас!
– Иди сюда, – глаза Степаныча недобро сверкнули.
Фигуры в шинелях невнятно заворчали и двигались к автомобилю, за ними стелилась густая, белёсая дымка. Нина сграбастала ребёнка и бросилась прочь.
– Нет!!! – она не видела, кто кричал: Степаныч, офицер или кто-то другой. Это был пронзительный вопль боли и отчаяния. – Оставь её!!!
Нина бежала, не разбирая дороги, голова кружилась, перед глазами танцевали пёстрые пятна. Внезапно воздух впереди качнулся, в лицо пахнуло бензином и жжёной резиной, и Нина снова очутилась на месте аварии.
Призраки молча смотрели на неё. Тут были советские солдаты, пленные немцы, несколько женщин и ребёнок. Светловолосый мальчик с головой, лежащей на плече. Он посмотрел на Степаныча:
– Эх ты…
Степаныч понурил голову.
Мальчик шагнул к тойоте:
– Ты зря не послушалась. Живым не место среди мёртвых, она могла спастись.
– Паша… Это ты? Что ты говоришь?
– Ты погибла, Нина. Вчера. Степаныч отваживал тебя от машины, как мог, только ты всегда была упрямой, я помню, – Пашка попытался улыбнуться, но вышла гримаса. – Даже игрушку трогать было нельзя, а ты прикоснулась к живой душе.
– Нет!!! – Нина прижала Ксюшу.
– Ты утянула её с собой. К нам.
Ксюша отстранилась:
– Не плачь, мама. Я видела тебя за рулём, твоя грудь… – Я испугалась, мне зажало ногу, а этот смешной мальчик пришёл, сел возле машины и рассказывал про тебя, про то, как ты была маленькой.
Нина опустила взгляд, провела по груди, ощутив жуткую деформацию.
– Всё будет хорошо, – она погладила Ксюшу по волосам и сникла: на детском затылке запеклась шершавая корка.
Нина прильнула к дочери и не услышала стука сердца. На грунтовке резвились фонтанчики грязи, она посмотрела наверх и увидела, что снова начался дождь. Нина закрыла глаза, подставив лицо под крупные капли, но они проходили сквозь неё и Ксюшу, падая в слякоть.
…Пожилой врач курил возле машины скорой помощи. Молодой гаишник спустил медицинскую маску на подбородок и пил минералку, глядя, как удаляется эвакуатор с разбитой тойотой.
Сверху сыпалась мелкая морось. Из кабины скорой доносились радио-помехи. Водитель ворчал на плохую связь, опостылевшие ливни и туман, сгустившийся так некстати.