Золотой циферблат, блеснувший между рукавом пальто и раструбом перчатки, показывал три часа.
Из бездонного ночного неба валил гигантскими хлопьями синеватый в свете фонарей снег. Было как-то гнетуще тихо. Испорченному здешним морским раздольем разбойному ветру, должно быть, стало скучно не встречать препятствий на своем пути. Поэтому он и унесся подальше от лысых скал побережья на юг - туда, где можно шуметь деревьями в густых лесах или морозить северной стужей большие города.
Густав стоял посреди безжизненной набережной, глядя на ледяную скатерть залива, и мерно постукивал тростью по будто бы проступившим сквозь скованную солоноватым льдом землю вековым булыжникам мостовой. Здесь вообще всюду был сплошь камень: старинные каменные дома, каменная мостовая, каменные же секции парапета. Будто мало камня в этих краях оголила ледниками сама природа!
Мысли окружающая обстановка навевала себе под стать. И Густав теперь на всё смотрел холодно, отстраненно. Ему даже стало казаться, что это не его фотография была утром опубликована в местной газетенке под едким заголовком, не его творческий вечер был скандально испорчен им же самим накануне, не его невеста позвонила ему на прошлой неделе, чтобы попрощаться. Нет, не его невеста, совсем не его... Он всегда стоял здесь, густо запорошенный снегом, и лишь по неведомой причине в его памяти оказались эти воспоминания, вытесанные из мертвого с рождения камня.
- Да, правду лучше узнавать вовремя, - тихо произнес Густав, морщась от резкой вспышки боли в затылке, и столкнул пальцем кольцо с каменного парапета.
Под его ногами вновь заскрежетал, словно зубами, снег, заглушая своей толщей стук трости о безучастные к судьбам прохожих камни мостовой. В отель он возвращаться не стал.
Утром Густав отправился вслед за ветром.