Из романа "Тайный остров"
1959
1
Журналы эти Олег нашёл…
Олег Дойников учится в сельхозтехникуме, приехал из города на каникулы. Конечно, отец его сразу в бригаду поставил с такой же молодёжью, на сенокос…
Стог дометали и все вместе побежали на озеро.
Это же счастье – окунуться разгорячённому, исколотому сеном в мягкую ласковую воду!.. И лежать, и плыть, и снова лежать на воде… Визг, брызги – Сашка Морозов поднырнул к девчатам, за ноги хватает, они – топить его, он вырывается.
И уже все – парни, девушки – брызгаются, носятся по мелкоте, молотят воду руками и ногами.
Ох, Танька Смекалова красива до чего, в купальнике (недавно только и появились у девчат эти купальники, из города привозят), волосы на затылке в копну собраны…
Олег схватил Татьяну за руку, и не тянул же её, сама упала, и он за ней, невольно обхватил её в воде…
- Полегче! - строго сказала она, поднимаясь.
Олег почувствовал, как краснеет даже через загар… А она тут же обеими руками ему в плечи упёрлась и с головой в воду окунула да ещё и держит, не выпускает. Вырвался Олег, она бежать, он за ней… Волосы её распустились, золотистым облаком летят… И кругом визг, смех, солнечные брызги…
Кто ещё на озере оставался, кто по домам пошёл. Девушки стайкой в село побежали. Олег позади них, надеялся, что Татьянка Смекалова поотстанет. Нет, не оглянулась, не отстала…
Олег проходил мимо этой баньки-развалюхи за пустующей избой бывшего, председателя Коновалова, погибшего на фронте. И зашёл в неё… Наружная дверь давно с петель снята, половицы выломаны в предбаннике, в самой бане развалена печь, давно уже унесен котёл… И сруб-то только потому лишь не раскатали, наверное, что брёвна-то уж наполовину – труха.
«Ничего тут интересного и зачем пришёл…», - сам себя ругнул Олег. Хотя это у них, мальчишек, было принято – вылазать все интересные, пустые, заброшенные места, дома, сараи… И даже странно, что в этой бане он раньше не побывал… А теперь уж и не мальчишка ведь… Уходить уж хотел… В предбаннике ещё какие-то полати, что ли, сделаны. Приподнялся на цыпочки, сунул руку. Что-то есть. Бумаги… Подтянулся и увидел – стопка каких-то журналов. Дёрнул к себе. Обдав пылью, журналы посыпались на землю (пола тут не было уже).
Тёмно-серые из грубой бумаги обложки, желтоватые пахнущие прелью страницы.
«Северный хозяин. Сельскохозяйственный журнал. 1911 год».
Написано было старым шрифтом, к которому Олег, впрочем, сразу приспособился. «Губернское Общество сельского хозяйства, насчитывающее в своем составе из 150 членов 80 человек крестьян, являющихся в то же время членами сельских кооперативов, постановило издавать свой журнал, уделив на это часть своих средств…», - читал Олег в журнал под номером 1. Не понял о чем это – какие-то крестьяне постановили издавать журнал… В голове-то уже давно образ дореволюционного крестьянина отложился: измождённый мужик упирается в рукояти сохи, которую едва тянет тоже измождённая лошадёнка. А тут крестьяне журнал издают, в каком-то обществе состоят…
Пролистнул, увидел строки столбцом написанные – стихотворение. Прочитал:
«Кооперация
Кооперации хвала,
Как велики ея дела!
Союз сей прославляем;
Он слабым силу придает,
И робким смелость он дает,
Его мы воспеваем.
Кооперация! Ты лес,
Даешь деревьям перевес
Над бурей и грозою.
Защитой людям служишь ты,
Ты – пристань тихая, и мы
Находим мир с тобою.
Ты поле злаков! В нем они
Все эти слабые стебли,
Друг к другу приникают.
И людям вместе все потом
Своим созревшим уж зерном
Хлеб в пищу доставляют.
Ты улей пчел! В нем бедных нет,
И труд находит там привет;
Для всех в нем меду хватит
И для того – чья грудь больна,
Довольно и для шалуна,
Что по деревьям лазит.
И поле, улей и леса
На все взывают голоса:
Соединяйтесь, братья!
В кооперации одной
Найдем мы силу и покой,
И золотое счастье!»
Подпись: «В. Моргенштейн».
Стихотворение непонятное, но Олегу понравилось…
Собрал журналы в пачку, подмышку сунул и к дому побежал.
Дмитрий Алфеевич глянул журналы и тут же прибрал их от греха подальше. Чуялась в них какая-то опасность, то, что не нужно бы знать…
Убрал так, что и не видел больше никто те журналы. Сам же вечерами доставал по одному, читал пока светло было на скамейке под берёзами, потом уж в избе при лампе… Читать-то он, вообще, любил. А тут: «Широкой волной по всей России и по нашей губернии раскинулось кооперативное движение, на наших глазах за последние 2 – 3 года возникли сотни кооперативных организаций…» И дальше: «В настоящее время через Общество сельского хозяйства сбывают масло 39 артелей, которые доставили масла с января по июнь 10 000 пуд. на общую сумму 167 000 руб. 80 потребительских лавок приобретают товары через Общество. Обществом продано на десятки тысяч рублей принадлежностей маслоделия, сельскохозяйственных машин, орудий, искусственных удобрений, улучшенных семян хлебов и трав. Общество устраивает сельскохозяйственную и кустарнопромышленную выставку, организует производство и сбыт кружев…»
В общем, судя по этому журналу, всё чего и сейчас-то нет – уже тогда, в начале двадцатого века, было организовано и работало. И не где-то, а в их области, и даже в Семигорской округе. Артель-то кружевная, в которой он же и начинал счетоводом работать, точно, с дореволюционных времён существовала… И маслобойка ведь была в Семигорьи, и в Космине была… А теперь-то в Крутицы на молзавод возят молоко. И какое уж тут качество молока, когда его сорок вёрст в бидонах везут…
Ещё читал: «На 1-е января 1907 года в России было 902 ссудосберегательных и 1919 кредитных товариществ. К 1 июля 1908 года было 2668 кредитных и 990 ссудосберегательных организаций. На 1-е января 1910 года общее число разрешенных кредитных организаций было 6078».
«Вот какими темпами это дело росло! - изумлялся Дойников. - Это же люди сколько кредитов брали! А для чего?» Дальше читал: «В нашей губернии на 1-е января 1911 года – 107 маслодельных артелей – («Вот для чего кредиты-то! Своё дело открыть», - догадался Дмитрий Алфеевич) – 173 потребительских общества, 34 кредитных товарищества, 68 сельскохозяйственных обществ».
И дальше, читая, понимал, что кооперативное движение было огромных размеров и силы, давало возможность крестьянам вырваться из нужды, противостоять кулачеству…
Вспомнились и рассказы стариков, на которые Дойников и его ровесники, «дети революции», не обращали внимания. Был и в Семигорской округе кооператив и не один. Потом революция и Гражданская война приостановили это движение, но зато уж, когда НЭП была провозглашена: «Самые это золотые были годы, перед колхозами-то. Какая у нас кооперация была! Все было – плуги, молотилки, маслодельня… Коммуной назвались. Нет, сказали, не правильная у вас коммуна. Председателя, бухгалтера, всю головку кооператива арестовали, раскулачили. Новые колхозы стали делать…»
Вот что старики-то вспоминали…
В одной из статей писалось о том, что есть у крестьян земли, которые они никогда не используют, потому что находятся они далеко, и работать на них не выгодно. А вот бы, мол, объединились бы, и на тех объединённых землях бы всё лето нанятый пастух скот пас…
«Ну, скот держать дороговато, а вот косить (не указывая увеличение площадей) – сразу и урожайность трав повысим, и валовка по заготовке вырастет, - на свой колхоз сразу прикинул Дойников, вспомнив неиспользуемые земли в верховьях речки Сухты. - Да можно прямо оттуда зеленкой возить, на плотах, а стога поближе к фермам ставить…» И дальше уже мысль работала (неиспользуемая земля ведь и совсем рядом есть) – припахивать окрайки леса к полям…
Думалось и о том, что это ведь «приписки», за которые, если узнают наверху – по голове не погладят. Но сам себя и убеждал: «Да ведь и не посадят, не те времена-то… Ну, дадут по шапке – переживу. Зато в передовиках будем... Да и кому же хуже-то, если мы будем больше продукции давать? Никому не хуже. А ещё и пустующие земли обработаем…» Но понимал, что как ни крути, а влетит, если узнают.
Можно бы и не говорить ничего Лобанову – делать по-тихому, что решил, и был бы его, Дойникова, участок в передовых. Но если бы вскрылось, то и Лобанова бы подставил. Что ни говори, а Лобанов – председатель, а Дойников теперь лишь начальник отделения.
И Дойников при встрече осторожно высказал Лобанову свои соображения. Тот внимательно выслушал, помолчал, решился: «Ты думаешь один такой умный? Я уж давно так делаю, потому и в передовиках… Только, Дмитрий Алфеевич, осторожнее».
И потом ещё сказал:
- Вот не воруем же мы, а приходится выкручиваться, врать. Ради чего? Ради бумажки, отчета… Нет. Не правильно что-то. Бюрократия нас погубит… - И опомнился, поджал губы, жёстко сказал: «Не погубит, конечно, но сильно помешает нам к коммунизму двигаться». И внимательно на Дойникова посмотрел.
Поняли друг друга.
2
Осенью, как ни упирался председатель Лобанов – пришлось сеять озимую кукурузу.
Из города с совещания в сельхозуправлении, не останавливаясь и в Крутицах, до Семигорья проехал (в это лето Григорий Михайлович пересел с коня на «козелок» с откидным тентовым верхом, а на любимом иноходце лишь вблизи центральной усадьбы ездил).
Поздоровавшись, сказал Дойникову:
- Завтра отправляй машину, получай семена, будем кукурузу сеять.
Дмитрий Алфеевич матюгался в ответ. Лобанов кивнул:
- А что делать? Вот смотри, - развернул свежий номер районной газеты, сунул Дойникову, сам отвернулся, закурил.
- Да насмотрелся уже и наслушался, все уши прожужжали… - ответил Дойников, но газету, скривив в усмешку губы, взял.
На первой полосе красовалась надпись крупным шрифтом: «Советская кукурузная». И далее: «Песня, слова народные»…
«Кукуруза, кукуруза, да гибридная
По всему ты по Союзу стала видная!
Потеснись, ячмень усатый и овес кудрявый –
Кукуруза нам богатство принесёт в амбары!
И на Волге, и в Сибири, и на Тереке
Кукуруза лучше станет, чем в Америке!
Мы характером спокойны, да зато напористы,
Мы Америку догоним на советской скорости!
Нас пугали – мы не трусы, не пугаемся,
Всех побить по кукурузе постараемся!
Раздавайся по Союзу песня, песня веселей
Стала нынче кукуруза королевою полей!»
А дальше ещё лозунг: «Расти, расти, кукуруза, на всей территории Советского Союза!» и рассказ какого-то учёного о том, как хорошо может расти кукуруза по всему Советскому Союзу, начинавшийся словами: «Как сказал Никита Сергеевич Хрущев…»
Дойников глянул на последнюю страницу – редактор газеты все тот же старый знакомый – Корин.
- Ну, и где будем сеять? - спросил Лобанова.
- Вот и давай, Дмитрий Алфеевич, прикинем, - повернулся Лобанов и протянул портсигар…
- Тоже мне – светило сельхознауки, - кивнул на портрет Хрущева на стене и взял сигарету Дойников.
- Ну-ну… - оборвал его Лобанов.
* * *
А кто такой вообще-то Хрущёв, человек, вершивший в те годы и мировую политику и судьбы людские?..
Родился он 15 апреля 1894 года в селе Калиновка Ольховской волости Дмитриевского уезда Курской губернии в семье шахтера.
В детстве работал пастухом. В 1908 году семья переехала в Юзовку, Никита стал учеником слесаря на машиностроительном заводе, с 1912 года работал слесарем на шахте и как шахтёр не был взят на фронт в 1914 году.
В 1918 году Хрущёв вступил в партию большевиков. Участвовал в Гражданской войне. Возглавлял отряд Красной гвардии, был комиссаром батальона, инструктором политотдела Кубанской армии. В 1920 году стал заместителем управляющего Рутченковским рудником в Донбассе.
В 1922 году Хрущёв вернулся в Юзовку и учился на рабфаке Донтехникума, стал партсекретарём техникума. В июле 1925 года был назначен секретарём парткома Петрово-Марьинского уезда Сталинского округа.
В 1929 году поступил учиться в Промышленную академию в Москве, где был избран секретарём парткома, его однокурсницей была жена Сталина Надежда Аллилуева.
С января 1931 года Хрущёв 1-й секретарь Бауманского, а с июля 1931 года Краснопресненского райкомов ВКП(б). С января 1932 года второй секретарь Московского горкома ВКП(б).
С января 1934 года по февраль 1938 года – первый секретарь МГК ВКП(б).
В ходе голосования во время февральско-мартовского пленума ЦК 1937 г., хотя и поддержал решение об исключении из партии Бухарина и Рыкова, был среди восьми человек, высказавшихся против применения к ним высшей меры наказания.
В 1938 году Н. С. Хрущёв становится первым секретарём ЦК КП(б) Украины и кандидатом в члены Политбюро, а ещё через год членом Политбюро ЦК ВКП(б).
В годы Великой Отечественной войны Хрущёв был членом военных советов Юго-Западного, Сталинградского, Южного, Воронежского и 1-го Украинского фронтов.
Во время Сталинградской битвы Хрущёв находился в переднем командном эшелоне за Мамаевым курганом, потом на тракторном заводе.
Закончил войну в звании генерал-лейтенанта.
С 1944 по 1947 год работал председателем Совета министров Украинской ССР, затем вновь избран первым секретарём ЦК КП(б) Украины.
С декабря 1949 года – снова первый секретарь Московского областного (МК) и городского (МГК) комитетов и секретарь ЦК КПСС.
Хрущёв выступил инициатором и организатором ареста в июне 1953 года Лаврентия Берии.
В сентябре 1953 г. на пленуме ЦК Хрущёв был избран первым секретарём ЦК КПСС.
На XX съезде КПСС он выступил с докладом о культе личности И. В. Сталина и массовых репрессиях.
Критика «культа личности» сильно сказалась на международном авторитете Советского Союза. Иностранные компартии были ослаблены, люди разочаровывались в идеалах коммунизма. Были испорчены отношения с Китаем, Мао Цзэдун назвал Хрущева «ревизионистом». В Чехословакии, Польше, ГДР, Венгрии начались антисоветские брожения. Западная пропаганда и спецслужбы подогревали такие настроения.
В июне 1957 года на заседания Президиума ЦК КПСС было принято решение об освобождении Н. С. Хрущёва от обязанностей первого секретаря ЦК КПСС. Однако группе сторонников Хрущёва во главе с маршалом Жуковым удалось добиться передачи этого вопроса на рассмотрение пленума ЦК КПСС. На июньском 1957 года пленуме сторонники Хрущёва одержали победу. В. Молотов, Г. Маленков, Л. Каганович и «примкнувший к ним Д. Шепилов» были объявлены антипартийной группой и выведены из состава ЦК (позже, в 1962 году, они были исключены из партии).
С 1958 года Хрущёв одновременно Председатель Совета Министров СССР.
Октябрьский пленум ЦК 1964 г., организованный в отсутствие Хрущёва, находившегося на отдыхе, освободил его от партийных и государственных должностей «по состоянию здоровья».
Никита Сергеевич был дважды женат. У него было пятеро детей: два сына и три дочери. Умер Н. С. Хрущёв 11 сентября 1971 года.
Такова самая поверхностная официальная канва его жизни…
… Много было внешнеполитических и внутриполитических, экономических и даже культурных и прочих начинаний Хрущева, названных позднее «волюнтаризмом»…
Остановимся лишь на сельском хозяйстве.
Хрущёв начал «вторую коллективизацию». По решению декабрьского пленума ЦК 1959 года личный скот предлагалось скупить в колхозы, совхозы и на мясокомбинаты, а приусадебные участки и подсобные хозяйств запрещались, дабы не отвлекали от работы в колхозе и не способствовали частнособственническим настроениям.
В 1957-1960 годы шла кампания по укрупнению колхозов: их число сократилось с 83 до 45 тысяч.
Были расформированы МТС, техника которых выкупалась колхозами.
Был взят курс на ликвидацию «неперспективных» деревень, жителей их переселяли в «центральные усадьбы», по всей России появились брошенные, пустующие деревни…
А еще ведь и «Целина» была! (именно так – с большой буквы). Было и заявление о построении коммунизма в СССР к 1980 году, и обещание показать по телевизору «последнего попа»… По всей стране закрывали церкви: при Сталине действовали двадцать тысяч храмов, при Хрущёве их осталось чуть более семи с половиной тысяч.
В 1959 году на XXI съезде партии был принят лозунг «Догнать и перегнать Америку». Там же приняли план не пятилетки, а семилетки. Именно за семь лет планировали догнать и перегнать США по общему объёму продукции на душу населения и обеспечить гражданам СССР самый высокий в мире уровень жизни.
Ещё в бытность первым секретарем ЦК компартии Украины, Н. С. Хрущев много и активно занимался кукурузой. Став руководителем государства, он перенёс свои взгляды на кукурузу на всю страну…
В 1959 году Хрущев был с визитом в США, в числе других мероприятий было и посещение фермы в штате Айова. Там Никита Сергеевич и получил полное подтверждение своим «кукурузным» убеждениям.
Вернувшись в Союз, Хрущев объявил кукурузу средством от всех бед сельского хозяйства. Началось активное внедрение кукурузы в сельхозпроизводство. Причём её сеяли даже в областях с совершенно неподходящими климатическими условиями. Руководителей, которые не выполняли «норму по кукурузе», снимали с работы (неудивительно, что большинство из руководителей бодро рапортовали об успехах «кукурузизации»).
Про передовиков кукурузного производства снимали документальные фильмы. Через кинематограф и телевидение советского человека приучали любить кукурузу…
Горожане над «кукурузной лихорадкой» смеялись, крестьянам было не до смеха…
Кукурузный бум прошёл достаточно быстро, но остался в памяти народной, чему и подтверждение прозвище, данное Хрущеву – «Никита-кукурузник».
… 13 октября 1964 года на внеочередном пленуме ЦК бывшие соратники предъявили Хрущёву требование об отставке. Его обвинили в «волюнтаризме» и «субъективизме», сняли со всех постов и отправили на пенсию.
* * *
И когда весной 1960 года, проклюнувшуюся озимь кукурузы убил заморозок, оба председателя, бывший – Дойников и нынешний – Лобанов, долго молчали, идя вдоль чёрного, а не зелёного поля.
- Ну? - Лобанов первым голос подал.
- А ты это у первого секретаря райкома спроси! - Дойников зло ответил.
- Так ведь и над ним – секретарь обкома!..
- Да, и спросить-то не с кого… С Никиты если… Кукурузник-то хренов!
- Язык у тебя, Алфеич… Что делать-то будем?
… Кукурузные поля перепахали и посеяли яровой ячмень. Отличный ячмень на тех полях уродился…
3
И, получив наконец-то благословение отца Анатолия, поехал Иван Попов в монастырь.
Вечером сев в поезд, утром он должен был оказаться в Ленинграде. Иван хотел поскорее улечься, уснуть и проснуться уже на другом вокзале… Не спалось однако же.
Весь плацкартный, последний в составе вагон уже спал, дремала в своём купе пожилая проводница. Поезд размеренно качался, вдруг вздрагивал, кренился и снова выправлялся, колёса стучали… Иван Иванович Попов лежал на нижней полке, потом сел… Он молился, но не глубоко, то и дело отвлекаясь мыслью.
А думалось о матери, сестре… Вспоминался дед Николай, участник Цусимской битвы, однорукий праведник. Война вспоминалась. Поезда той поры. И как ехал после демобилизации из Архангельска домой…
За оком, в призрачной темноте северной летней ночи проблескивали дальние огни, уплывали тёмные контуры зданий… Поезд встал. Иван зачем-то пошёл в тамбур, нажал рукоять двери, и дверь открылась. Он спрыгнул на землю…
Этот последний вагон не доехал до освещенного единственным фонарём перрона и низкого станционного здания. Прямо перед Иваном был луг в белых шапках диделя, за ним чёрные комья кустов и стена леса. Над головой небо. Иван вгляделся и понял, что оно не чёрное, а темно-синее и всё в белых и жёлтых точках звёзд.
Тишина и бесконечность накрыли его. Страшно и холодно стало одному во Вселенной. И он, молча, взмолился. «Господи!»
И мир вокруг и внутри него ожил, потеплел, и он понял, что он опять не один.
И понял, что он на той самой станции, на которой накрыла его вселенская тишина, когда он ехал домой… Да-да, та самая… «Как же называлась она? Как?..» Не мог вспомнить. И знал же, понимал, что это не может быть та станция, что он едет по другой дороге…
Поезд дёрнулся, лязгнул. Иван ухватился за холодный железный поручень и впрыгнул в вагон.
Дверь в купе проводницы была приоткрыта, и Попов увидел, как женщина встрепенулась, подняла над смятой подушкой голову и снова опустила.
Иван осторожно, стараясь никого не задеть, прошёл к своему месту. Выглянул в окно, перрон уже уплывал, название уже было не видно.
Иван Попов вспомнил, что станция называлась «Няндома».
Он лёг на своей нижней полке, подложив под голову свой старенький, но тщательно вычищенный в дорогу пиджак.
И проснулся от равнодушно-громкого голоса проводницы:
- Просыпаемся, встаём, просыпаемся…
Через полчаса поезд остановился у перрона Московского вокзала Ленинграда.
Вслед за толпой вышел из вокзала… На него оглядывались – выглядел он, с окладистой бородой и длинными волосами, поверх которых нелепо торчала сетчатая белая шляпа, необычно. К тому же брюки его были заправлены в кирзовые сапоги. «Возьми ботинки», - отец Анатолий подавал почти новые крепкие ботинки. Но Иван внушил себе почему-то, что в монастыре ему будет удобнее в сапогах, в них и ехал. Был ещё при нём коричневый чемоданчик-балетка с кой-какими вещичками…
Вместе с толпой же и в метро нырнул… Готовясь к поездке, он узнавал, что да как в этом Ленинграде, что за метро такое. И всё-таки волновался сейчас очень но, конечно же, старался держаться спокойно. А внутренне молился: «Господи, помилуй! Господи, помилуй!»
Перед сходом с эскалатора он напрягся, внимательно смотрел перед собой и вниз; сходя – сделал длинный нелепый шаг и чуть не упал…
- Привыкай, папаша, тут тебе не деревня, - снисходительно-надменно сказал высокий красивый юноша, обгоняя его.
- Спасибо, сынок! - вдогонку ему громко сказал Иван и сразу же успокоился и не волновался больше.
Переехал на нужный вокзал, купил билет и вскоре уже снова был в поезде, который нёс его ближе и ближе к заветной цели…
Иван заметил, что к нему присматривается парень, сидящий напротив, держащий на коленях вещмешок наподобие армейского. Парень как парень, лет двадцати, русоволосый, с пушком над губой, одетый неприметно – брюки тёмные, рубашка серая с длинными рукавами… Но что-то неприятное в лице. А – глаза! Он косит, и старается держать голову так, чтобы косоглазие меньше было заметно…
И всё на Ивана взглядывает. Вот опять…
Парень, видно решился, подсел к Ивану:
- Здравствуйте.
- Здравствуйте, - Попов ответил.
Парень, склонившись к уху Ивана, тихо спросил:
- Вы, случайно, не православный батюшка?
- Случайно, нет, - усмехнулся Иван.
Парень отстранился, недоверчиво глянул, опять шепнул:
- Да вы не бойтесь, чего вы…
- Я и не боюсь. Я дьякон.
- А! - обрадовался парень. - Я как знал! В монастырь?
- Да.
- На богомолье?
- Насовсем, - твёрдо Иван сказал.
- А я помолюсь и дальше. Я богомолец, странник. - И протянул руку: - Алексей.
- Иван.
- А по отчеству?
- Иванович… Чего-то, Алексей, молодой для странника больно, - недоверчиво Иван сказал. Вспомнились ему тут и те странники – слепой да глухой, что ходили по семигорской дороге и незаметно как-то пропали после войны.
- Ну что ж, что молодой, - Алексей бойко откликнулся. - С такими глазами – куда я? В армию не берут, для учёбы ума мало… Мамка у меня набожная была. Один раз говорит – сходи к Вологодским угодникам помолись, другой раз просит – в Сергиев съезди, а потом умерла она, а мне уже и самому понравилось – вот езжу, хожу. Слава Богу!..
Так за разговорами и доехали до города, вышли.
- Тут пешёчком до монастыря километров пять будет, - Алексей говорит. - Я-то уже бывал там…
- Ну, дойдём. - Иван вздохнул, общество молодого разговорчивого богомольца уже утомило его – но что было делать-то…
- Настоятель там, отец Илья! Ух! Кремень! - потрясая кулаком, говорил Алексей.
Иван кивнул. В чемоданчике его лежало и письмо отца Анатолия к отцу Илье. Они там, на Печоре, были знакомы…
- Будь добр, подержи, - Иван подал Алексею чемоданчик, а сам шагнул за дверь небольшого здания вокзального туалета.
Когда вышел – странника Алексея не было. Сразу всё понял Иван.
«Это ж надо – сам же ему всё отдал!» Досадливо покачал головой, бросился, было, в вокзал, в милицию, но передумал.
Спросил у какой-то старушки как дойти до монастыря. Оказалось, что направление-то верное «странник» указал.
Пошёл. По улице незнакомого города – деревянной, одноэтажной, вдоль неширокой спокойной реки, и уже по сельской дороге между просторных лугов в оторочке леса. Показались сельские домики, стены и башни монастыря, вознёсшийся к небу крест…
Высокие старые ворота накрепко заперты, но рядом с ними Иван нашёл низкую деревянную с толстыми металлическими полосами дверь, ведущую туда, за стену. Постучал. Ему открыл человек в чёрной рясе, в камилавке, с реденькой бородой, кустистыми бровями и радостными, будто смеющимися, пронзительно-синими глазами.
- Кого тебе, братец? - спросил, не до конца открыв дверь.
- Я к вам, - Иван сказал. И поправился: - Мне нужно увидеть отца Илью.
Привратник распахнул дверь. Входя, Иван споткнулся и чуть не упал.
Монах весело сказал:
- Видно, что насовсем к нам! - И ещё спросил: - А что-то и совсем безо всего?..
- Украли всё, - развёл руки Иван Иванович Попов. - И документы, и… всё! - Он только сейчас понял, что и Евангелие, которое хранил с военных времён, было в чемодане. И стишок, написанный чьей-то рукой, всё там же в Евангелии лежал.
- Ну, точно – насовсем, - снова сказал монах. И, указав на двухэтажное здание внутри двора, добавил: - Вон туда иди, там отец настоятель…
И Попов пошёл по монастырскому, мощёному булыжником, двору. «Слава тебе, Боже!» - молился он. И как молитву внутренне шептал тот стих:
Ищите Бога,
Ищите слёзно,
Ищите, люди,
Пока не поздно.
Ищите всюду,
Ищите каждый,
И вы найдёте
Его однажды.
И будет радость
Превыше неба,
Но так ищите,
Как нищий хлеба.
Аминь.
И открыв тугую дверь, вошёл…