Автор текста:
Место издания:
MoReBo публикует фрагмент книги (М.: Навона, 2013), среди персонажей которой Ахматова, Бродский, Олеша, Олег Ефремов Алексей Баталов, а действие происходит в широко известных местах: Ордынка, квартира Виктора Ардова, писательский дом в Лаврушинском переулке, дачный посёлок Переделкино.
Меня преследует, мучая, фраза: «Последнее мирное лето».
Не помню, кто из знаменитых тогда публицистов твердил про прошлое, а то и позапрошлое лето, что оно последнее... Но отчётливость нынешней тревоги, при всей её привычности, неподдельная – и я почти облегчение почувствовал, переложив заимствованную фразу на бумагу. Фраза отныне моя, и мне дальше жить с ощущением ответственности за неё...
Произнесённая как бы вслух, она помогает вызвать в памяти необходимое мне для повествования лето. Лето сорокового года – я родился тридцать первого июля. По совпадению: за окном столь малый фрагмент переделкинского пейзажа, что вряд ли он сколько-нибудь существенно изменился за прошедшие больше чем полвека. Некошеная трава с незажжёнными фонариками одуванчиков, накренившийся ствол берёзы, извилистая сосна и сохранившие стройность ради конвоирования тёмной аллеи тополя.
В последнее, действительно мирное лето крёстный положил на моё имя в сберкассу сто рублей с условием, что вкладом я смогу воспользоваться по наступлении совершеннолетия: в тысяча девятьсот пятьдесят шестом то есть году.
Год, предшествовавший моему рождению, и первый год моей жизни в биографии родителей смотрится временем как бы не наибольшего для них благоприятствования.
Конечно, в историческом контексте их молодой оптимизм выглядит едва ли не кощунственным.
И вчитайся я в отцовские записи того периода не сегодня, а, скажем, позавчера, моё осуждение родительских настроений не знало бы удержу.
Сегодня же записи в старой тетради помогают мне не впасть в отчаяние – в толщу непрозрачных лет я не окунаюсь, а ныряю...
Не соображу, какой был год (но точно, что после пятидесятого), когда Переделкино осталось без пруда: плотину весной прорвало и болото, доходившее до границ фадеевской дачи и дачи Вишневского (бывшей Бабеля), поглотило всю воду пруда, обнажив дно.
Мы с ужасом смотрели, стоя на берегу несуществующего большого пруда, на ямы и колдобины образовавшегося под ивами пустыря – с детства нас пугали коварством манившего к себе водоёма: приезжие тонули в нём едва ли не каждое воскресенье.
На следующее лето пруд вновь наполнили и вдобавок у того берега, где деревня Измалково, организовали лодочную станцию – и кошмар зараставшего редкой травой бурого пустыря казался приснившимся.
...Мне всего полтора месяца, когда впервые еду я на автомобиле из Переделкина в Москву, о чём свидетельствует запись отца в тетрадь, названную им «Борт-журналом». Тетрадь эту он заводит в августе сорокового года по случаю покупки машины М-1 (в просторечии «эмки»). В борт-журнал он вкладывает плотный конверт с грифом Управления делами СНК Союза ССР (Москва, Кремль).
Для покупки новой машины тогда требовалось распоряжение Совнаркома – оно и было получено шестого августа за Ки 898-451, а двадцать девятого «эмку» уже перегнали из Смоленска в Переделкино. И отец записывает, что со всеми накладными расходами и оплатой за перегон она обошлась ему в десять тысяч восемьсот сорок рублей шестьдесят пять копеек.
Это почти половина стоимости нашей старой машины, купленной у народной артистки Барсовой и её мужа Бориса Львовича Камень-Камского. Но новую машину никак нельзя сравнить с дряненькой барсовской колымагой. Новую нашу машину можно сравнивать только с транспортом будущего. Она нам кажется сейчас самой красивой, самой лучшей.
Она чёрного цвета с красной полоской...
Что это? Хроника преуспевания молодого, едва переступившего в четвёртое десятилетие литератора или, скорее даже, кинематографиста? Хлопоты его кажутся сплошь приятными и подтверждающими причастность к миру людей известных, влиятельных и тоже, разумеется, преуспевающих и, похоже, беспечальных, уверенных в своём завтрашнем дне. Все вокруг выглядят довольными судьбой.
Единственное исключение: «Обратно в Переделкино с нами ехала девушка Мариша, которую в этот день за опоздание на работу в библиотеке иностранной литературы приговорили к пяти месяцам принудительных работ с удержанием двадцати пяти процентов зарплаты.
Мы угощали её яблоками, везли в новой машине, но она всё равно была очень грустная. Её не развеселил даже пирожок с мясом, который я купил ей по дороге...».
Впрочем, и такая запись тоже есть: «Мы ходили с Евгением Петровым по парку его дачи и говорили обо всём и о войне. Он говорил, что это ужасно, что немцы сбросили миллион бомб на Лондон. К Петрову пришёл его брат Валентин Катаев. И тоже сказал, что это ужасно.
Далее здесь https://morebook.ru/tema/istoriya/item/1387241290856?category_id=15