Холера в Москве в 1830 году
Московский генерал-губернатор своими действиями предотвратил мятеж. Голицын сознательно оттягивал внутреннее оцепление города в надежде, что болезнь вскоре отступит и не придется прибегать к столь радикальным мерам. Он понимал, что последствия могут быть непредсказуемыми вплоть до кровопролития.
«Сопротивление будет тем сильнее, что все убеждены в ненужности такого распоряжения и в крайней его насильственности… Преступления, всегдашние спутники общественных бедствий, уже совершаются. Три дни тому назад…убита ночью целая семья огородника. Утром найдено в его доме семь трупов – трое мужчин, три женщины и ребенок; по ранам видно, что они погибли после долгого сопротивления и что убийц было больше, чем жертв. Денег унесено две тысячи рублей. После этого ограблены две церкви. Конечно, войска нужны в помощь полиции, которая слишком занята отвозом заболевающих в больницы и покойников на кладбища. Все страдают от застоя в торговле, производимого кордонами». (Из писем Ф.Л. Кристина к графине С.А. Бобринской, письмо от 22 октября 1830 г. журнал «Русский архив», 1884 г., С. 147)
Крупный, средний и мелкий бизнес пострадали из-за карантина.
«Нам же грозит еще другая предохранительная мера, не лучше карантинов. Получено приказание класть хлоровую известь во все без исключения товары, находящиеся в Москве. Купцы не знают, как им быть. Эти почтенные люди заявляют, что больницы содержатся почти исключительно на их пожертвования… и во внимание к тому просят, чтобы их не довели до неминуемого разорения. Один из них говорит, что в лавках у него на триста тысяч рублей чаю, который никуда не годится, если станут взрезывать цибики и обрызгивать их хлором. Меховщики утверждают, что от этой извести волос лезет из мездры; ситцевые фабриканты, что от нее краска линяет, торгующие бронзой, что позолота сходит и т.д. Словом 168 купцов первых двух гильдий послали, как слышно, прошение к Государю об отмене этого распоряжения». (Из писем Ф.Л. Кристина к графине С.А. Бобринской, письмо от 14 октября 1830 г. журнал «Русский архив», 1884 г., С. 149)
Эпидемия головного мозга была присуща некоторым жителям Москвы первой половины XIX века. Страх был настолько сильный, что порождал множество слухов.
«Вы не можете себе представить понятия, что такое Москва… В ней мрут со страха, и это буквально: многие заболели вследствие предосторожностей. У князя Черкасского повылазили волосы от мытья головы хлоровой водой; испугавшись, он стал натираться маслом по утру и вечером; поры на коже закрылись, и теперь у него страшная лихорадка. В одном мне знакомом хорошем доме изгнаны из употребления чистая вода, и вместо нее пьют только легкий отвар хамомиллы [ромашка]». (Из писем Ф.Л. Кристина к графине С.А. Бобринской, письмо от 14 ноября 1830 г. журнал «Русский архив», 1884 г., С. 150)
«Не смотря на то, что Правительство обнародует все сведения о состоянии болезни в Москве, дабы всякий благоразумный обыватель, видя настоящую степень опасности, ни более, ни менее, убеждался в необходимости принятых общих мер, содействовал их исполнению, и соображал свои действия, - находятся празднословы, даже и не в черни, которые распускают неосновательные слухи, смущающие людей не совершенно твердых и робких. На днях некто в Английском клубе рассказывал за тайну своему приятелю, что у живущего рядом с ним купца в Сущеве, умер работник холерою, скрытно от полиции пронесен в сад, и где-то зарыт в землю. – По разысканию оказалось, что у названного купца ни один работник не только не умирал, но и болен не был…» (газета «Северная пчела» № 128, 25 октября 1830 г., С. 2)
«Еще пронесся было слух, что одного кучера пьяного подняли на улице, отвезли в Рогожскую больницу, заставили насильно пить лекарство, но он воспротивился, нагрубил доктору и убежал. – Полиция отыскала означенного кучера и его хозяина, и удостоверилась, что кучер был всегда хорошего поведения, вина не пил, и никогда в больницах не бывал» (газета «Северная пчела» № 128, 25 октября 1830 г., С. 2)
«Страшное было это время! Все заперлись в домах и никуда не выходили. Я тоже недели две сидел на квартире, не выходя даже и на улицу. Толки ходили, что по улицам разъезжают огромные фуры, которые увозят из города мертвых, куда попадаются иногда и живые, если они не откупятся от служителей холеры, и поэтому каждый боялся попасть навстречу этим страшным людям» (Из воспоминания Якова Ивановича Костенецкого, журнал «Русский архив», 1887 г., С. 328)
Сперва москвичей охватили ужас и паника. Далее пришло принятие того, что эпидемия в городе, и осознание, что если придерживаться определенных правил, то болезни можно избежать. В конце концов люди устали бояться.
«Скоро, однако, москвичи, так же как и я, соскучились, попривыкли к холере и мало-по-малу начали убеждаться, что она не заразительна, что от нее еще скорее можно умереть сидя в комнате и беспрестанно об ней думая, нежели выходя и развлекаясь, и Москва опять высыпала на улице и зашумела». (Из воспоминания Якова Ивановича Костенецкого, журнал «Русский архив», 1887 г., С. 329)
Карантин был длительный. Жители устали
«И все-таки кордоны и карантины не снимают. Население доведено до отчаяния. Достаточные люди с трудом получают необходимые предметы, а добыть денег еще труднее. Все сословия терпят и стонут под давлением страха, от которого жизнь становится немила». (Из писем Ф.Л. Кристина к графине С.А. Бобринской, письмо от 2 декабря 1830 г. журнал «Русский архив», 1884 г., С. 150)
6 декабря 1830 года карантин был снят с Москвы. Эпидемия начала затухать.
«Из Петербурга пришло повеление открыть Москву с завтрашнего дня. Для своих именин Государь не мог оказать подданым своим лучшей и более благовременной милости, потому что положение становилось невыносимым и грозило гибельными последствиями. Население доведено было до отчаяния, солдаты измучены на кордонной службе. Жители голодали, и крестьяне разорены». (Из писем Ф.Л. Кристина к графине С.А. Бобринской, письмо от 5 декабря 1830 г. журнал «Русский архив», 1884 г., С. 150)
«Все радуются расцеплению города: велика милость, и никогда не забудется 6 декабря 1830 года. Приехал наш староста; говорит, что мужики около Москвы в такой радости, что описать нельзя. Надобно и то взять в уважение, что тысячу часовых стоят на бивуаках за
заставами. Каково это в теперешний холод, и как не искуситься ему гривною, которую предлагают не один, а 20 проходящих всякий день, чтобы нарушить правила оцепления? Стало быть, мера сия не могла исполняться с должною исправностию». (переписка Александра Яковлевича Булгакова с братом, письмо от 8 декабря 1830 г., журнал «Русский архив», 1901 г., С. 545)
«В конце декабря месяца холера, унеся более пяти тысяч жертв, совершенно прекратилась в Москве, и после Рождественских праздников… открыт университет, и студенты стали ходить на лекции». (Из воспоминания Якова Ивановича Костенецкого, журнал «Русский архив», 1887 г., С. 333)
«Эксперты» выступали с критикой карантинных мер и в доказательство своих слов приводили летальность с учетом исторической ретроспективы. Осознание того, что от холеры умерло относительное небольшое количество людей, потому что вовремя были приняты превентивные меры, к многим так и не пришло.
«Замечательно, что в этом году смертность в Москве не превышала прежних лет и даже была много меньше 1813 года, когда свирепствовали гнилые горячки. Лишние предосторожности причинили нам больше бед, нежели сама болезнь». (Из писем Ф.Л. Кристина к графине С.А. Бобринской, письмо от 22 декабря 1830 г. журнал «Русский архив», 1884 г., С. 151)
Нехватка врачей привела к извечному вопросу «Кто виноват?». Нет, дорогой читатель, не Правительство.
«Если бы у нас в России было больше медиков и аптек, то, без сомнения, холера давно уже ослабла бы в своем ходе и действии. Но кто виноват в том, что мало медиков? Правительство наше содержит Медико-хирургические академии и при всех почти университетах медицинские факультеты, обучая на свой счет молодых людей, посвящающих себя сему благородному званию. Правительство награждает медиков чинами и разными преимуществами. Кто же виноват, если отцы предпочитают записывать деток своих в канцелярскую службу, но шестнадцатом году от рождения, вместо того чтобы заставлять учиться в университете? Кто виноват, что отец хочет лучше видеть сына своего каким-нибудь подьячим, нежели благодетелем страждущего человечества, искусным медиком. В средствах к этому нет недостатка в России, но недостаток в охоте. Сколько раз приходит мне это на ум, видя бесчисленные полчища канцелярских чиновников, из которых половина сверх-комплектных!» (газета «Северная пчела», № 120, 7 октября 1830 г., С. 2)
«Государь Император, удостоверясь лично, что в Москве приняты все средства к прекращению холеры, изволил выехать из сей древней столицы, и 8-го октября, в вожделенном здравии, прибыл в Тверь, где изволит провести срок, назначенный законами для карантинного очищения» (газета «Северная пчела», № 123, 14 октября 1830 г., С. 1)