Я тут как-то писал уже об эпидемиях как о двигателе общественного развития – колесики цивилизационных механизмов крутятся быстрее, когда их смазывают кровью, гноем, потом. А есть еще и такой аспект темы: пандемии крепко подстегивают научно-техническое развитие – лошадка прогресса начинает быстрее перебирать копытами, когда человеку становится, во-первых, страшно, а, во-вторых, скучно.
Ни того, ни другого в дни эпидемий не избежать, ведь ты ждешь своей участи – выйдет на сей раз помиловка или надо читать отходную? Ну, а ждать обычно приходится долго – недели, месяцы – и часто в полной изоляции: с тоски на стену полезешь. Короче, как писал, Щедрин (вроде): «Русского побей – часы выдумает». А эпидемии – это как раз когда судьба крепко стучит по лбу всему человечеству.
КОВИД, между прочим, заставляет подозревать, что род людской вырождается: сколько ни искал, ничего не нашел, кроме 3-х изобретений – какой-то модификации аппарата для принудительной вентиляции легких, маски из антибактериальной ткани да пластикового крюка, который вешают на ручку, чтобы дверь открывать локтем.
Может, конечно, дело в том, что коронавирус – не убийца, а щекотун: однако, азиатский грипп 50-х подарил нам машину времени отца Пеллегрини, а ведь его тоже было с чумой не сравнить. Но о хроновизоре позже – начнем от яйца.
Когда погружаешься в тему, сразу понимаешь, что изобретателями, всегда и всеми, двигали либо лень, либо желание кого-нибудь убить, но чтобы при этом не убили тебя самого. Типографии завелись от лени, чтоб пальцы писаниной не мозолить. Пушки и огнестрел – это, одновременно, от жажды праздности и смертоубийства: «давайте сделаем это по-быстрому, из безопасного далека и чтоб никуда не ходить».
Здесь тот же рассказ, но на языке видео
И так – за что ни возьмись. Самые древние из эпидемизобретений – это самоизоляция и злоупотребление алкоголем. Они известны со времен чумных поветрий, которые случились при Александре Македонском, а потом во времена Юстиниана: тогда их, впрочем, практиковали не все. Иное дело – эпоха Черной Смерти, которая прокатилась по Евразии от Китая до Португалии.
Бокаччо описывал две стратегии, которые стали всеобщими. Первая – собраться большой компанией где-нибудь вдали от города, смердящего ужасом и разлагающейся плотью, чтобы предаваться разгульной жизни. Вторая – слоняться от траттории к траттории, наливаясь вином и стараясь не замечать происходящего окрест. Сложилось поверье, что от чумы помогает гвоздика, а также диета из хлеба и алкоголя. Страсть к наживе сильнее страха: флорентийские торговцы придумали тогда «винные окна» - vendita di vino.
Сквозь крохотную амбразуру клиент мог заказать и получить кружку чего-нибудь веселящего, а также закуску. Старинный обычай воскрес в дни КОВИДа – дюжина ресторанов Флоренции с марта прорубила в своих стенах окна размером с бойницу и потчевала сквозь них жаждущих. Но главной проблемой для средневекового самоизолянта было как убить время.
Из самокопания, самосозерцания и отчаянной фрустрации родились песочные и башенные часы. До чумы была известна клепсидра, но вода имеет свойство замерзать – песочек же способен течь при любых температурах: не сказать, чтобы холода были в Италии серьезным препятствием учета времени, но от скуки чего только не вообразишь. И механические часы на издалека видных башнях – они тоже отрада самоизолянта: сколько там про̀било видно из любой точки города – сиди дома, вооружившись бутылью, да занимайся профилактикой, прерываясь иногда на молитву.
Хотя в ту эпоху вопрос: «который час?» не был особенно насущным. День делился на заутреню, обедню, вечерню – время текло неторопливо и проблемой было его убить. Тогда-то и изобрели карты. Ну, вернее, карты, как многое прочее, придумали китайцы, однако при этом, как в случае с порохом или бумагой, толком даже не поняли – насколько сделали гениальное открытие.
Почти 500 лет эта идея в головах торговцах расползалась по Евразии и внезапно, как раз в эпоху Черной смерти, воплотилась в колоды, фактически, современного образца. В Европе они были четырех типов – швейцарские, немецкие, французские и латинские (итало-испанские). Практически такие же были у турок. Все имели по 4 масти, но чуть отличались рисунком. Во французском варианте масти различались не только символами, но и цветом.
Колоды были двух основных типов – на 36 и на 52 карты. В общем, тут-то у людей, ждущих кошмарного конца, настоящая жизнь только и началась: прежде утолять азарт приходилось игрой в кости и триктрак, а теперь можно было проводить за картами часы, дни, недели, проигрывать имения и состояния – короче, хоть и не умирай совсем.
Чуть позже, в начале XV-го века, появилась версия игральных карт, названная Таро – чуть модифицированная в сравнении с обычными, дополненная множеством новых фигур. Азарт удалось замесить на мистике и метафизике: карты перестали быть забавой, сделавшись сложнее, увлекательней и загадочней самой жизни. В XVIII веке появились этноколоды: известна индийская – круглые карты «ганджапа», и карты евреев Галиции «квитлеч», которыми можно играть в праздники и даже в субботу. Свои карты придумали японцы.
Но и другие эпидемии оставили нам в наследство яркие и узнаваемые образы. Всеевропейская проказа подарила людям колокольцы с ручкой – больные лепрой ходили от города к городу вереницами, предупреждая путешественников о том, кто идет навстречу. Эпидемия сифилиса подружила людей со ртутью: французскую болезнь лечили снадобьями на жидком металле, а потом, при близком-близком знакомстве с этим веществом, кто-то изобрел градусник. Шоколадом мы тоже обязаны распространению бледной спирохеты: ртуть имеет отвратный вкус, как говорят, и таковой маскировали, добавляя в питье горячий какао. Тоже выходило мерзко. Тогда сыпанули еще и сахара: осталось только отделить одно от другого, лечение язв от питья шоколада – и вот вам любимая «Аленка».
Та же чума, но уже XVII века, подарила идею противогаза. Помните зловещую итальянскую маску с клювом? В него прятали тлеющие ароматические вещества: воздух обеззараживался дымом и делался безвреден – хотя, конечно, нет. В любом случае, Зеленскому (не президент-пианисту, а Зеленскому здоровых людей) оставалось только дошлифовать идею и воплотить ее в железе да резине.
Но самое удивительное и загадочное изобретение было сделано в дни азиатского гриппа. Он нагрянул в Европу в 1950-е и сильно перепугал публику: померло от него тогда никак не меньше людей, чем сейчас от коронавируса. Итальянец падре Пеллегрини удалился от мира, чтобы переждать эпидемию.
В келье у него случилось просветление (или, напротив, помешательство). По возвращении в мир, он заявил, что создал машину времени, основанную на принципах интерференции электромагнитных волн. На заключительном этапе работы ему, будто бы, помогали Вернер фон Браун и Энрико Ферми. К началу 60-х изобретение было доработано и представляло собою кинескоп, соединенный со множеством таинственных шкафов.
Аппарат не перебрасывал вещество из эпохи в эпоху: он только позволял заглянуть в прошлое. Пеллегрини открыл окно в Древний Рим 169-го г. до н.э., где наблюдал премьеру трагедии Еврипида «Тиест». Это произведение падре по ментальном возвращении записал по памяти. При том при всем, что в этом сочинении филологи подозревают новодел, латынь в трагедии правильная, соответствующая эпохе, и анахронизмов нет.
А еще Пеллегрини подглядел за распятием Христа, что святого отца буквально чуть не с ума свело: его лихорадило, он бредил и демонстрировал фото Сына Божия, следующего на Голгофу. После публикации, однако, выяснилось, снимок является результатом обработки негатива, который запечатлел деревянную скульптурную группу, экспонируемую в одной из итальянских церквей.
В общем, после этого с падре Пеллегрини поработало начальство (не Господь, а церковники средней руки) и он скрепил уста свои обетом молчания. По его смерти хроновизор был спрятан где-то в сокровенных хранилищах Ватикана. На смертном одре Пеллегрини признал, что фото Христа, конечно, липовое, но вот сами путешествия – реальнее некуда. Вот и гадай теперь: неужто церковники присвоили и скрывают?
По правде говоря, не вышло у меня систематического исследования, так только – по верхам проскакал, а тема заслуживает самого тщательного изучения. Ведь понятно, что сытый спокойный быт всякую мозговую активность убивает. Любое изобретение, открытие требует мятущегося, страдающего, эмоционально истязаемого ума. Страх, боль, радость – что-то должно ленивую мысль колоть в бок: «Но-о-о, мертвая, пошевеливайся!»
Дочитали – побалуйте лайком или подпиской.