Из моей беседы с мега-знаменитым комментатором,,,
— В «Инстаграме» было упомянуто, что сын пойдет по стопам отца.
— В спорт он точно не придет, он не любит его так, как я. У Миши может быть либо МГИМО, либо Высшая школа экономики.
— Ты хотел бы, чтобы он твой путь выбрал?
— Это его жизнь. Пусть выбирает. Я просто говорю, с такой фамилией тебе нужно быть по-настоящему мощным. Просто потому, что ты должен быть лучше, чем я, в любом случае. Дети вообще лучше, чем мы. Вот сейчас, кстати говоря, смотрите, что они сделали. Очень скомкана была программа ЕГЭ из-за пандемии. Но дети настраиваются на экзамены, как на Олимпийские игры.
— Скажи, а тебе самому есть что вспомнить из школьного времени?
— Я свой первый экзамен никогда не забуду. Это был 1988 год, я учился в 7-м классе. И придумали тогда переходные экзамены. Один был обязательный, вроде, а второй — по выбору. Я выбрал историю. Мне досталась коллективизация. А у меня была еще жива прабабушка Поля.
— По какой линии?
— По отцовской. И она приезжала к деду с бабушкой на лето погостить. И она мне рассказала, какая была в деревне под Торжком у них коллективизация. Они были середняками, не кулаками. Две коровы, лошадь... Потом начали умирать ее дети с голодухи. И я на полном серьезе, отталкиваясь от каких-то самиздатовских книг, которые почитывали родители (на тот момент я уже так пытался «Архипелаг ГУЛАГ» читать), начал рассказывать про ужасы коллективизации. А учителя, переглядываясь, пошушукались и сказали, все хорошо, иди, «три».
А у меня по истории была пятерка всегда. Я начал возмущаться: я вам рассказываю про Сталина, про коллективизацию, уничтожение деревни, про моих родственников, предвоенные тяжелейшие годы, голодомор и все такое прочее, а вы!.. Татьяна Вячеславовна Паршина, моя классная руководительница, пришла к нам после института, она устраивала вечера с Высоцким, с Визбором. Мы слушали про бардов, про Серебряный, Золотой век поэзии и так далее. Очень была просвещенная учительница. И она мне говорит: слышь, ты, если сейчас к нам приедет комиссия из РОНО и узнает, как ты тут рассказывал про коллективизацию, я думаю, что учебный год мы все начнем в другом месте. И, говорит, тебе поставят итоговую «четверку», вали на свою греблю.
И я ушел.
— Теперь я понял, откуда, собственно, растут ноги твоей нелюбви к Сталину… Тебе ведь прилетело в свое время за высказывания в адрес Иосифа Виссарионовича?
— Я просто не помню такого количества угроз: не доживешь до такого-то времени, мы тебя найдем… Какие-то отделения КПРФ дружно присылали мне проклятья. Сейчас я тайну расскажу.
Геннадий Андреевич Зюганов мне позвонил, когда в официальном «Твиттере» коммунистов написали, что Губерниев, мол, никакой им не друг. А мы с ним общались прекрасно всегда; он каждый раз говорил, приходи на Политбюро по вторникам. Милейший дядька. И вдруг — «никакой нам не друг».
И Зюганов мне позвонил через некоторое время и сказал, слушай, говорит, эсэмэмщики перестарались, а мы с тобой по-прежнему друзья, Политбюро по-прежнему по вторникам. Я говорю, Геннадий Андреевич, а вы можете об этом сказать публично? Он мне, да ладно, давай лучше водки выпьем с тобой.
Публично так и не прозвучало.
Собственно говоря, они там на что-то обиделись.
Но это моя гражданская позиция.
Из интервью Губерниева:
«Я очень люблю военную литературу, историю Великой Отечественной войны. Обычно читаю несколько книг одновременно. Я хочу разобраться в этой войне. Почему? Как? Что за пакт о ненападении? Иногда я слышу, будто бы мы что-то отсрочили, подписавшись с Гитлером. Улыбаться в ответ не приходится, потому что история слишком трагична; но задуматься впору. ВОВ имеет для меня значение: у меня воевал и погиб дед – первый муж моей бабушки. Я хочу понять, почему мы так много позволили врагу, почему потеряли миллионы людей. Для меня жизнь человека имеет большое значение – в России этого не хватает. У нас человеческая жизнь – мусор, до сих пор.
Блокада меня очень волнует. Я не забуду, как уже журналистом ехал на соревнования в поезде – на какую-то регату в Литву. Мы сидели с питерским тренером, на столе остались крошки печенья – он их собрал и съел: я блокадник. Книги про войну читать очень тяжело – знания приумножают скорбь. Поэтому когда читаешь про танковый разгром 1941-го, про Киевский котел… я не могу, мне дурно. А потом слышу разговоры про товарища Сталина, который выиграл войну. И мне хочется спросить: а где он был в первые три дня? В первые три дня товарищ Сталин зассал и никуда не высовывался»