«Настоящее одиночество — это когда тебя некому забрать из роддома». Это было про неё, про Веру. Правда, не в том смысле, какой обычно вкладывают в эту фразу.
***
Вере с сыном каким-то неведомым чудом досталась одноместная палата. Совершенно бесплатно.
Денег у Веры не было. Точнее, они, конечно, были, но совсем немного. Будучи беременной, Вера старалась особо не тратиться. Не покупала себе никакой специальной одежды, врала врачу из женской консультации про то, что пьёт все назначенные витамины и лекарства, экономила на еде…
Так вышло, что Славик, сначала, вроде, очень обрадовался будущему ребёнку, а потом исчез. Ну, как исчез? Появлялся раз в три или четыре недели, приносил что-нибудь эдакое. В последний раз это был ананас, килограмм яблок, коробка сока, два пирожных и бутылка вина. Вино Слава, правда, выпил сам. Потому что беременным же нельзя. И пирожные тоже съел сам. После плотного ужина, приготовленного любимой женщиной.
«Любимая женщина». Именно так он обычно её называл. Иногда вместо «любимая» говорил: «моя». И почти никогда по имени.
Славик всё рассказывал о том, как они будут жить вместе, как непременно поженятся после рождения малыша, как он сделает всё для сына и своей любимой женщины. Вера одновременно боялась принимать эти слова всерьёз и очень хотела верить. Потому что, если не верить, то смысл жизни терялся. С работы Веру уволили, едва узнав о беременности, родственников у неё не было, подруг, способных помочь, тоже…
Всякий раз, когда Славик звонил и сообщал, что приедет через полчаса-час, Вера неслась в магазин, чтобы купить что-то вкусное, свечи, новые простыни… Что-то, что Славику бы точно понравилось. Однажды он позвонил так, когда деньги у Веры почти закончились. И Вера отнесла в ломбард любимые серьги.
В последний раз Славик позвонил за полтора месяца до рождения сына. Позвонил, пообещал заехать вечером. И не пришёл. Ни вечером, ни на следующий день, ни через неделю… Вера тогда даже набралась смелости и позвонила сама. Никто не ответил.
А потом родился Лёшка.
***
Он появился на свет сильно раньше срока. Шестимесячным.
Как ни странно, преждевременные роды никак не сказались на состоянии младенца. А вот Вере досталось. Санитарка, заходившая мыть палы в палате, как-то обмолвилась Вере о том, что её еле спасли. А потом сообщила, что отмывать пол от крови — не самое приятное занятие. Вера тогда промолчала. Мысли молодой женщины были заняты другим. Она думала о том, как теперь жить дальше. И главное — зачем.
Это «зачем?» прочно засело в голове у Веры и не давало думать о другом. Очевидно же, что жизнь закончилась. Впереди не ждёт ничего хорошего.
***
Дни пребывания в больнице навсегда запомнились для Веры ощущением безысходности. Сравниться с ним могло разве что чувство голода. Вера захватила с собой лишь пачку печенья, понадеявшись, что будут кормить. Кормили. Но невкусно, мало и очень скудно.
В первый день Вера пропустила завтрак из-за того, что не было сил встать. До самого обеда живот урчал, напоминая о том, что женщина не ела уже больше суток. Незадолго до обеда пришла медсестра, чтобы поставить укол. Он сообщила Вере, что кормят в столовой не слишком хорошо, поэтому стоит попросить кого-нибудь приносить еду. Сказала, что всем приносят. А ещё посоветовала, чтобы родные купили лекарство, потому как то, что в наличии, хуже.
Вере некого было просить. Вечером, правда, позвонила бывшая коллега. Даже спросила, не нужно ли что. Но Вера соврала, что не нужно. Стыдно было признаваться, что больше приехать некому.
Есть хотелось постоянно. В один из дней Вера даже украла чей-то пряник. На полдник всем давали кефир. И пряники. На подносе, к которому то и дело подходили молодые матери, стояли стаканы. Поверх каждого лежал большой вкусный пряник. Вера уличила момент, когда никого рядом не было, и схватила чей-то пряник, наспех спрятав в кармане халата, и уже после взяла свой стакан. Выходя из столовой, Вера случайно посмотрела в помойное ведро. Среди прочего там валялось штук шесть этих пряников. Только один, кажется, был надкусан.
***
Сын Вере достался спокойный. Тихий. Почти всё время спал. Повезло.
Вера убеждала себя, что нужно радоваться. За стенкой то и дело вопили чужие младенцы, не давая спать. А она могла почти не подходить к своему ребёнку.
Вера и не хотела подходить. Больше всего на свете она хотела, чтобы его не было, чтобы она никогда не была беременной, чтобы не встречала Славика… Ещё Вера хотела отказаться от малыша. Всё равно, она ничего ему дать не сможет. Тогда зачем? Но было стыдно. Перед врачами, перед матерями из соседней палаты, которым достались невыносимо громкие дети, которые были им нужны, перед той неизвестной женщиной, о которой то и дело судачил персонал роддома, обсуждая гибель её сына... Стыдно. Нельзя.
***
Наступил день выписки. В коридоре суетились мамочки. Странно было за ними наблюдать. Одни кричали в трубку своим мужьям о том, что шариков должно быть непременно не меньше десяти, а платье для выписки лежит на такой-то полке. Другие орали в тщетных попытках донести, что не нужно никаких цветов и торжественных фотосессий. Только Вере некого было ругать.
Когда она сообщила санитарке о том, что никто не будет её встречать, та минут пять рассказывала истории о женщинах, за которыми тоже никто не приехал. Она даже предлагала Вере денег на такси. Вера очень хотела взять купюры, но постеснялась.
Она уходила последней. Глотая слёзы, прижимая к себе одной рукой свёрток с младенцем, а в другой неся пакет, Вера шла к автобусной остановке, мечтая потерять сознание по дороге и вернуться в больничные стены, чтобы ещё, хотя бы, одни сутки не думать о том, как жить дальше.
Несмотря на слабость, Вера добралась до своей квартиры.
***
Вера положила сына на разложенный диван, а сама отправилась в ванную. Там ещё нужно было всё отмыть. Ведь роды начались там.
Наведя порядок, Вера хотела было принять душ. Но потом передумала. Слишком долго это всё. Раздеваться, перелезать через бортик ванны… Тяжело. Потом Вера подумала о том, что стоит поесть. В морозилке лежали сосиски. Можно было сварить к ним гречку. Но доставать, варить… Лень. Нет сил.
Вера опустилась на кухонный пол. Слёзы катились по лицу. Спустя какое-то время женщине показалось, что она слышит плач. Кое-как заставив себя подняться, Вера пошла в комнату. Сын спал. Женщина легла рядом и провалилась в сон.
Проснувшись, Вера даже не сразу поняла, где она. На мгновение она точно выпала из реальности и забыла про роддом, сына… Но тут взгляд упал на младенца. Вера пыталась вспомнить, кормила ли она его ночью. Судя по расстёгнутой сорочке, — кормила.
Снова пришло ощущение безысходности. Опять полились слёзы. Вера задумалась о том, какие таблетки есть в домашней аптечке, и сколько их нужно принять, чтобы наверняка не спасли. Она уже собиралась встать и направиться к заветной шкатулке, как, вдруг, он открыл глаза.
Сын посмотрел на Веру серьёзным взглядом. Прямо в глаза. Это длилось доли секунды, но запомнилось навсегда. Новорождённые не умеют так смотреть. Вера знала об этом, но была абсолютно уверена, что ей не показалось.
***
Тот момент стал особенным. Вера даже самой себе не могла объяснить, почему, но именно тогда она поняла, что всё будет хорошо. Непременно будет. Точно будет хорошо. Самое главное, что у неё есть Лёшенька. А у него есть она. Вера.
Когда Лёше исполнился месяц, Вера устроилась на работу. Собирала дома бусы. Десять копеек за бусину. Потом нашла ещё подработку — набирала тексты. Всё оказалось не так страшно.
Плохо было только, что Лёшенька часто болел. Ничего серьёзного. То насморк, то кашель. Обходилось даже без врача. После роддома Вера стала избегать медиков и больниц. В садик Лёшку было не отдать. Но Вера быстро свыклась с мыслью о том, что будет всё своё время проводить с сыном. Оно и к лучшему.
Мальчик стал смыслом её жизни. Ради него она работала ночами, ради него готовилась поступать в вуз, ради него взялась учить английский. Ради сына Вера ежедневно изобретала новые вкусные блюда, ради него выбиралась на многочасовые прогулки, ради него копила на поездку к морю…
Единственным, что омрачало жизнь Веры, было воспоминание о том, как в роддоме хотела отказаться от сына, как отчаянно желала, чтобы он никогда не родился. Иногда Вера даже плакала от невозможности вернуться в те дни и прогнать эти страшные мысли. Ей теперь даже представить было страшно, что было бы, если бы не было сына.
***
Ольга попросила риэлтора и хозяйку выйти. Буквально на минуту. Чтобы никто не отвлекал. Чтобы почувствовать, точно ли это та самая квартира.
Молодая женщина подошла к окну. «Да. Выбор правильный», — решила она, наконец, и уже собиралась отвернуться и позвать остальных двоих, но почему-то не отвернулась. Взгляд её упал на женскую фигуру посреди детской песочницы.
— А это что за странная женщина? — спросила Ольга у хозяйки. — Одна на площадке. Куличики лепит…
— Это? — переспросила старушка. — Так это Верка! Не бойся. Она не буйная, хоть и помешанная. Раньше-то нормальная девка была, а потом связалась с этим гитаристом, уж и не упомню, как его звали. Он-то поматросил и бросил, а она с животом. А потом в больницу поехала. А вернулась и без живота, и без ребёнка. Вот с тех пор и ходит странная, сама с собой разговаривает. Но ты не переживай. Она даже не в нашем доме живёт. Напротив.
***
— Ну, ты чего, заяц? — ласково говорила Вера, глядя в угол песочницы. — Сейчас я тебе десять таких корабликов налеплю. А потом мы с тобой кушать пойдём, да? Лёшик-горошик, ты что хочешь на ужин? Блинчики с творогом или запеканку? А, Лёшик?
***
Говорят, каждого настигает то сумасшествие, которое он заслужил.
