Глава девятая
1
Старобинский район
Первого октября отряд готовился к походу. Чистили оружие, проверяли боеприпасы. Получили провиант – по два куска отварного мяса и хлеб. Это на трое суток.
Шли скрытно, обходили все деревни. В разведку ходили в основном Эдик Нордман и Виктор Лифантьев. Второго октября пошли без винтовок – пистолеты и гранаты спрятаны. Никто из местных партизан не мог пойти на это дело. Их могли узнать в лицо. А эти двое шли под видом окруженцев.
Вошли в деревню Махновичи. Полицейского участка в ней тогда еще не было. Прежде чем зайти в дом к партизанскому связному, навестили два десятка хат. Попутно запаслись хлебом и другим провиантом. Связной рассказал обстановку в соседних деревнях. В Долгом – небольшой гарнизон, в Желтом Броде – комендатура немецких пограничников (в то время на бывшей польско-советской границе, которая проходила по реке Случь, оккупанты держали пограничные посты). Условились, в каком месте можно переправиться через реку. Мосты ведь были под контролем полицаев.
Переправились на лодке через Случь третьего октября. Скрытно вышли к деревне Летенец. Ночевали в лесу, костров не разжигали. Даже курить командир приказал «в рукав». В общем, удалось скрытно от противника подойти к райцентру.
Засаду сделали так, чтобы вести перекрестный огонь по колонне. Выставили прикрытие по флангам отряда и пятого октября прождали в засаде целый день. Но немцы не показались. Был какой-то праздник в тот день.
Комаровцы остановили человек двадцать жителей соседних деревень, которые шли с богомолья. С ними поговорили, разъяснили обстановку на фронтах.
К вечеру командир снял засаду, и отряд двинулся в сторону деревни Поварчицы с задачей побольше запастись провиантом и заодно разоружить полицаев. У старобинцев к ним был особый счет. За месяц до этого они убили партизана И. Бондаренко и комсомольца И. Хорсеева.
По лесной дорожке шли гуськом. Немецкий гарнизон был где-то рядом. Бесконечный октябрьский дождь скрадывал шаги.
Надо же было такому случиться: портянка так натерла Эдику ногу так, что идти ему стало совсем невмоготу. Нордман присел на пенек, снял сапог, переобулся, а отряда и след простыл…
Перед Поварчицами Корж остановил сводный отряд на привал. Пересчитал всех партизан, как говорят, «по головам». Одного нет. Кого? Искали среди тех, кто шел в хвосте колонны. А Эдик всегда ходил в голове. Иван Чуклай – за командиром, Нордман – за комиссаром. Долго проверяли, наконец, догадались, кого нет.
Корж послал группу партизан искать Эдика. Посланные на поиски бойцы покружили по лесу и тропам, и вернулись к отряду ни с чем, растерянно пожимая плечами. Делать нечего. Пропал, видать, парень. Ох, горячая ж голова!
А спустя неделю двенадцатого октября отряд вернулся на свою базу. Каково же было их удивление – Эдик уже три дня был в лагере. Успел с Верой Некрашевич сходить за продуктами в колхоз имени Кирова.
Корж протолкался сквозь товарищей к «потеряшке»:
– А ну, рассказывай, как так? Где бродил? Как дорогу домой отыскал? Всё рассказывай, с самого начала.
– Да и рассказывать-то особо не о чем…
– А ты попробуй, а мы послушаем.
– Ладно. Портянка у меня в сапоге размоталась и стала натирать ногу. Ну, я присел, перемотал, встал, а вас уже и нет.
Я туда-сюда, покрутился на месте, подал условный сигнал, ответа никакого.
Лесная дорожка раздваивалась – одна влево, другая вправо. Сначала побежал по левой. Никаких следов, на сигнал никто опять не откликается. Вернулся обратно и рванул по правой дорожке. Выскочил на опушку леса – впереди селение и вышка. Немец стоит с пулеметом, благо, спиной ко мне.
Оказывается, я угодил в райцентр Старобин. Значит, Поварчицы, видимо, влево. В этих местах я был впервые, поэтому местности-то не знал. Не заметил, как отмахал три-четыре километра и выскочил на поляну.
Пасется табун лошадей. Рядом – пастух уже немолодой, с ним парнишка лет пятнадцати. Подхожу к ним.
– Чьи лошади?
– Колхозные.
– Ага!.. Из какой деревни?
– Поварчицы.
Командую старшему конюху:
– Надевай узду на коня!
Выполнил, подвел коня, даже подсадил меня, и я уже верхом.
– Ну, мужики, садись на коней, погоним лошадей на конюшню в деревню. Партизан не видели, не проходили здесь?
– Нет, какие партизаны?! У нас их нет.
Я потом сообразил: на мне трофейные немецкие сапоги, немецкий ремень с бляхой «Готт мит унс» («Бог с нами»), немецкая сумка от ракетницы. За кого они меня могли принять? За полицая?
Погнали мы лошадей к деревне. Они охотно затрусили домой. Лошадь домой всегда спешит. В это время вижу, что из деревни на повозке трое гонят в сторону Старобина.
Я на коне наперерез: «Стой, назад!» – и дважды пальнул в их сторону. Повозка развернулась и обратно в Поварчицы. Пастухи мои «улетучились», а табун лошадей уже на конюшне. Я – туда же.
Конюх спрашивает:
– А где пастухи?
Называет по именам.
– Не знаю, были рядом, отстали, наверное. Партизаны проходили в деревню? Их много, человек восемьсот.
– Нет, не видел никого, никто не проходил.
– Как никто не проходил? Не может быть.
– Ей Богу никто не проходил.
Смеркалось, сейчас же темень быстро наступает. Конюх тоже исчез, а я пошел к ближайшей хате. На завалинке сидят две женщины и парень лет семнадцать-восемнадцать.
– Дайте попить.
– Вынесли кружку парного молока. Тепленькое, только что надоили.
– Дайте, пожалуйста, хлеба.
– У самих нет, уходи быстрее от беды подальше.
Вмешался парнишка:
– Мама, дай человеку хлеба.
Подчинилась мать, вынесла большую краюху.
Не заметил, как в темноте все куда-то исчезли, пока перекусывал. Голод ведь не тетка, считай, двое суток ничего не ел.
На другой стороне улицы в доме зажглась керосиновая лампа. Яркий свет помню до сих пор. Перелез через невысокий забор-штакетник. Собака злая увязалась. Отбился от нее прикладом.
Стал под окном и вижу: один мужик за столом, винтовка висит на стене, другой – полицай – стоит посреди хаты, опершись на винтовку. Женщина хлопочет у печки. Ору благим матом:
–Хата окружена партизанами! Винтовки – на лавку! Выходи из хаты!
Женщина запричитала:
– Ой, божечки, что же будет!..
Женщине кричу:
– Выноси винтовки!
Вышли два полицая. За ними тетка.
– Деревня окружена партизанами. Никуда не выходить из хаты. Приготовить хлеб и к хлебу. А вы – вперед к сельсовету!
Я знал, что семья партизана Федора Бородича живет в том же конце села, где сельсовет.
– Какой пароль сегодня?
Назвали.
– Идите вперед, называйте пароль полицаям и не вздумайте дурить, стреляю без предупреждения. Деревня плотно окружена.
Не прошли мы и сотни шагов, как навстречу бежит молодой полицай, ружье наперевес.
– Стой, руки вверх!
Оружие отобрал. Это была охотничья одностволка.
– Где остальные полицаи, сколько их?
– В засаде сидят около школы, человек восемнадцать.
– Вперед!
На плече у меня три винтовки, своя в руках, патрон в стволе. Посреди деревни на улице стоит группа селян. Подошли к ним.
– Здравствуйте, товарищи! Прошу соблюдать спокойствие. Деревня окружена, нас восемьсот человек.
И пошел агитировать. Красная Армия ведет тяжелые бои за Брянск, за Орел… Идут бои за Киев, Ленинград… Тяжело, но победа будет за нами… Еще никому не удавалось покорить нашу землю… Наполеону зубы сломали и Гитлеру сломаем хребет… Скоро будет наша победа, товарищи, а вы тут сидите по домам, развели полицаев. Как будете смотреть людям в глаза после победы?
Робко, но загомонили люди: а как Москва, много ли у Красной Армии танков, пушек. Немцы говорят, что Сталин из Москвы убежал в Сибирь. Красная Армия разбита. Советские танки из фанеры.
Я гну свое: неправда все это.
Прибежал мужик средних лет и набросился на молодого полицая:
– Ты чего здесь? Тебя послали ловить партизана, у Палашки просил хлеба…
И командует полицаям:
– Быстро за мной, ловить бандита!
Тут я подал голос:
– Ах ты, гад, застрелю! Сдай винтовку!
Четвертая винтовка на плече. Уже тяжеловато. Но продолжаю командовать.
– Расходитесь, мужики, по домам, из деревни никуда, она окружена. Подготовить в каждой хате по две буханки хлеба, сало или масло. Ясно?
Тот, которого я принял за старшего полицейского:
– Товарищ, я сейчас, мигом.
Принес два каравая и добрый кусок сала. Грозно спрашиваю:
– Где остальные полицейские? Пошли к ним.
– Товарищ, браток, не ходи, убьют.
– Если убьют, то и вас перебьем. Иди и передай приказ сложить оружие добровольно. В таком случае никого не тронем.
Прошло уже несколько часов, а партизан все нет и нет. Где отряд? Должен ведь обязательно прийти в Поварчицы. Давно все голодные. И Бородич собирался навестить семью. Точно знаю, что придут в деревню.
Еще раз командую:
– Расходитесь по домам, приготовьте еду, чтобы накормить партизан, а я пойду доложить командиру.
Идем по улице в ту сторону, откуда я пришел. Молодой полицай канючит:
– Товарищ, отдай мое ружье, 160 рублей заплатил. Отдай.
– Не могу без разрешения командира. Но обещаю, попрошу, чтобы отдали тебе ружье. Парень ты неплохой, зла людям не делал.
– Не делал, товарищ. У любого в деревне спросите, ничего плохого не сделал.
А мне становилось все тревожнее. Где же отряд? Давно уже должен быть в деревне. В конце улицы отпустил безоружных полицаев. Что мне с ними делать одному-то?
– Идите домой и готовьте хлеб. Я скоро вернусь.
Да, ситуация… Отряда нет, что случилось, не могу понять. Прошел два километра по дороге на восток, благо про дорогу расспросил (и не в одну сторону). Тяжело тащить четыре винтовки. Решил спрятать их недалеко от дороги под одиноким дубом. Днем заберем. Затворы из винтовок вынул как вещественное доказательство, а то ведь не поверите в случившееся.
По дороге одному идти опасно. Свернул на полевую тропинку и стал блуждать по торфяникам. Несколько часов ходил, пока перед рассветом не обнаружил, что ходил по кругу. Решил, что нужно дождаться светлого времени и разобраться, где нахожусь. Забрался в густой кустарник. Выбрал сухое место на бугорке, рядом винтовка и гранаты.
Живым не сдамся, думаю, буду драться до конца. От усталости задремал. Видать, крепко, так как не чувствовал даже холода. А уже ведь первые заморозки. Проснулся не столько от того, что замерз, сколько от близкой стрельбы. Значит, идут по моему следу. Стреляют где-то совсем рядышком.
Приготовился к бою. Приготовился к смерти. И вдруг опять наступила тишина. Тревожная тишина. Оказывается, блуждая ночью, я снова подошел близко к Поварчицам.
В тревоге прошел почти весь день. Осмотрелся. Недалеко пастушки-подростки пасли коров. Пошел к ним через кустарник.
– Откуда вы, ребятки?
– Из Копацевичей, из МТС.
Ага, смекаю, значит, мне туда и надо. Там живет семья партизана Цыганкова. Расспросил, кто в каком бараке живет, откуда заходить и прочее.
– Вы, ребята, пионеры?
– Да.
– А в школу ходите?
– Еще не знаем, будут ли занятия.
– А где отцы?
– Мой папа на фронте. И мой тоже. А мой дома работает.
– Полиция есть?
– У нас нет. Только в Старобине и Поварчицах.
Когда стемнело, пошел в поселок. Зашел в каждую семью, чтобы не выдать Цыганковых, не навести полицаев на след. Нашел Цыганковых. Жена и малые дети за столом. Передал привет от мужа. Сказал, что скоро зайдет повидаться. Для верности назвал еще несколько знакомых ей партизан. Заволновалась женщина:
– Уходи, хлопчик, быстрее. Немцы и полицаи сейчас и ночью стали появляться.
Расспросил дорогу на Долгое, Махновичи – те места, которые я уже знал и куда должен был вернуться отряд.
Вышел на проселочную дорогу, которую указала мне Цыганкова, и зашагал на восток. Ориентир уже был известен. Прошел несколько километров. Ярко светила луна. Шел я по левой теневой стороне дороги.
Вдруг вижу – навстречу идет группа вооруженных людей. Я замер. Значит, напоролся на патруль. Главное не шевелиться, не двигаться, не выдать себя. Присев на корточки, тихо, по-кошачьи так, отошел от дороги в лес и залег. Группа медленно прошла метрах в пятидесяти от меня. Душа моя была в пятках.
Но надо было решать, что делать. Идти дальше? А если за этим патрулем появится другой? Решил, что надо идти, но днем, все-таки видишь обстановку вокруг. Забрался в густые заросли. Спать нельзя ни в коем случае. Боролся со сном, но безуспешно.
На рассвете в полудреме почудилось мне, что идут цепочкой люди. Вижу лица: ваше, Василий Захарович, Чуклая, Бондаровца. Открыл глаза. Нет, это не вы. Идут гуськом – один, два, три… восемь человек. Направились к проселочной дороге. Один вышел на дорогу. Посмотрел влево, вправо, все свернули в лес. Я оцепенел, вжался в землю, только бы не заметили. Потом сообразил: раз не пошли по дороге, а свернули в темный еловый лес, значит, партизаны.
Я побежал в том же направлении, куда пошла группа.
– Товарищи, товарищи! – кричу шёпотом. – Я свой, свой…
Лес молчит. Никого…
Потом понял: а может, и лучше, что никто не откликнулся и не вернулся. На мне ведь немецкое снаряжение – ремень, сапоги, ракетница. Расстреляли бы свои же. Запросто.
Оценив ночные передряги, решил двигаться днем. Прошел всю дорогу спокойно. После всего, что случилось со мной за две эти ночи, бояться было уже нечего. То ли седьмого, то ли восьмого октября подошел к деревне, не знаю, к какой. Лай собак. В крайней хате бабка что-то делает по хозяйству.
– Бабушка, что за деревня?
– Горка.
Ага, значит, справа Долгое, там гарнизон, туда нельзя.
– А немцы в деревне есть?
– Только что вышли со двора. Яйца заготавливают.
Вижу трех немцев-заготовителей, дальше еще человек десять.
Рванул вправо, по кустарнику вышел к пойме. Впереди речка Случь, а там и наш партизанский лес километров через двадцать-тридцать.
Назад пути нет, справа Долгое, слева Желтый Брод, там немецкая погранзастава. Впереди Случь, там спасение. Болото перед речкой неглубокое, вода чуть выше колен - пошёл.
Иду, хлюпаю, сам себя ругаю, что шумлю, как слон. Посмотрел налево и обомлел. Метрах в двадцати от меня немецкий пост, окопы, немцы стоят почти в полный рост и пялятся на меня, как в музее на картинку, кто в бинокль, а кто и без него – я-то как ладони. Не стреляют.
Я сначала замер. Ну, думаю, всё!.. А потом смотрю, они за мной просто наблюдают и почти не шевелятся, словно боятся спугнуть кого-то другого. Я быстрее дёру оттуда! Думал, в спину выстрелят. Неа!.. Обошлось.
Быстрее к Случу! Почему же немцы не стреляют? Лишь скрывшись в кустах упал на землю и отдышался.
Наконец-то низкий берег реки. Речка не очень широкая, но глубина достаточная в тех местах, метра три. При моем росте сто шестьдесят сантиметров.
Догола разделся, в первый заплыв переправил гранаты и вещмешок. Винтовку и патроны оставил на берегу. Второй заплыв – одежда и сапоги, третий заплыв – винтовка, патроны и четыре затвора, те самые. Вода ледяная. Не знаю, сколько градусов, но я тогда холода не почувствовал. Одна мысль – только быстрей в лес. Оделся и в путь.
По пути перед Махновичами новый поселок, хат пятнадцать. Здесь живет наш связной, у которого я был на позапрошлой неделе. Опять обошел все дома, чтобы «не расшифровать» человека. У кого спичек попросил, у кого молока, у кого хлеба. Собрал немного хлеба и сала, заодно попал к связному.
Он мне описал обстановку. Немцы и полицаи появляются даже ночью. Убили недалеко в лесу военкома соседнего Любанского района и одного военного. Усиленное патрулирование ведут потому, что появились крупный советский десант и много партизан. Вооружены партизаны пулеметами, автоматами, кто-то видел даже пушки. Целая армия, а впереди партизан-одиночка в черном пальто. За ним целое войско.
Говорят, в Поварчицах этот партизан ездил верхом на полицейском коменданте и приговаривал: «Будешь служить в полиции, гад…». Люди говорят, такая грозная сила появилась на Полесье. Скоро наши подойдут.
Молву народ сочинил такую, какую хотел слышать. Видно, в Желтом Броде и до немецких пограничников эта молва докатилась. Да и командование их уже проинформировало. А в ней правды – только то, что один из партизан в черном пальто был в Поварчицах, а на рассвете пришел партизанский отряд и разогнал полицию. Вот почему немцы не открыли стрельбу по мне. Ждали, что следом за мной пойдут сотни.
А мои злоключения продолжались. Решил идти на Махновичи ночью. Дорогу знаю, иду уверенно. Но, что за чертовщина?.. За мной кто-то идет. Я делаю шаг – и он шаг. Я два шага – и он два шага. Тихо, ни звука. Опять пошел, и опять за мною кто-то. Залег в кювет, и снова тишина. Оказалось, сам себя пугал. Вечером подморозило, подмерзли полы моего пальто. Я шаг, а полы, как деревянные, издают звук в такт шагам. И смех и грех.
Обошел стороной деревеньку Махновичи, боясь засады. Прошел Грудок, за которым кладки через топкое болото. Ну, знаете же? Кладут по две-три жерди, закрепили их прутьями из лозы и по этим кладкам идёшь с длинной жердиной. Сорвешься, и болото тебя засосет.
В темноте я кладок не нашел. Шестом прощупал весь край болота – ну нет, и все. Куда подевались кладки – одна ночь знает. Устал я сильно и замерз. Развел костер, обогрелся. Один бок погреешь, другой замерзает. Не заметил, как уснул.
Крепко спал. Проснулся от холода, яркого солнца и испугался. Испугался тишины и собственной беспечности. Меня же могли голыми руками взять.
Утром я нашел кладку быстро. Благополучно перешел топкое болото и двинулся знакомым лесом в район деревни Ходыки. Пришел в старый лесной лагерь, где стояли летом до октября. Лагерь пустовал. Потрогал рукой кострище. Холодное – значит ушли давно. Посторонние, видать, не навещали лагерь. Буданы (шалаши) из ветвей и сена целы.
Нашел пустой бочонок и написал: «Доктор Айболит ушел в гости к летчику Громову». Для постороннего – бред, для своих – сигнал. Эдуард ушел в деревню Обидемля к леснику Добролету. Громов же – псевдоним нашего партизана.
Вечерело. Костер разводить побоялся. Забрался на стог сена в центре луговины. Почему в центре? Чтобы можно было наблюдать за обстановкой.
Утром пришел сюда в новый лагерь. Здесь оставались только раненый Григорий Степанович Карасёв, Змитер Хомицевич, дед Дубицкий и две женщины: Вера Некрашевич и Анна Васильевна Богинская. Обрадовались моему приходу. Принес им поварчицкого хлеба, сала и кусок масла для раненого.
– Вот, собственно и всё, – закончил свой рассказ Эдик, скромно пожимая плечами.
– Ну, ты, прямо, как пятнадцатилетний капитан! – рассмеялся Корж. – Хоть романы с тебя пиши.
Забегая вперёд сообщу, что после войны Василий Захарович поведал эту историю своему старому боевому другу Ваупшасову Станиславу Алексеевичу. Тот не поверил ни единому слову и, смеясь, сказал Коржу:
– Это сказка от первого слова до последнего. Не могло такого случиться.
На что Василий Захарович серьёзно ответил:
– А вот и нет! Ещё живы свидетели этого происшествия. Если хочешь, можешь с ними поговорить и удостовериться.
Ваупшасов был обескуражен.
2
Из письма генерального комиссара Белоруссии Кубе рейхсминистру оккупированных восточных областей Розенбергу о разграблении немецко-фашистскими захватчиками культурных ценностей в гор. Минске
29 сентября 1941 г.
Многоуважаемый товарищ по партии рейхслейтер Розенберг!
Сегодня после долгих поисков я, наконец, могу установить и поставить под охрану остатки художественных ценностей в Минске.
В Минске находилась большая, частично очень ценная коллекция произведений искусства и полотен, которая сейчас почти без остатка вывезена из города. По приказу имперского министра рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера большинство картин частично еще в то время, когда я уже возглавил ведомство, было упаковано людьми СС и отослано в Германию. Речь идет о миллионах ценностей, изъятых в генеральном округе Белоруссии. Картины должны быть посланы в Линц и Кенигсберг в Восточной Пруссии. Я прошу вернуть эти ценные коллекции, если они окажутся ненужными в Германии, в распоряжение генерального округа Белоруссии или во всяком случае перечислить стоимость этих коллекций министерству по делам восточных областей.
По свидетельству одного майора 707-й дивизии, который передал мне сегодня оставшиеся ценности, СС предоставила остальные картины и предметы искусства — ценнейшие картины и мебель XVIII и XIX веков, вазы, изделия из мрамора, часы и т. д.— на дальнейшее расхищение германской армии. Генерал Штубенраух захватил с собой из Минска ценную часть этих коллекций и повез их в область военных действий. Зондерфюреры, фамилии которых мне еще не доложены, увезли 3 грузовика (без квитанции) с мебелью, картинами и предметами искусства. Я прикажу установить номера этих частей, чтобы наложить взыскания на виновных в грабеже.
Из остатков здешние военные учреждения и учреждения СС без моего согласия взяли еще целый ряд предметов и картин, которые еще могут быть найдены в Минске.
Прошу прислать сюда национал-социалиста художника Вилли Шпрингера (Берлин, 29, Хазенхейде, 94) для реставрации картин, частично бессмысленно поврежденных ножевыми ударами, чтобы под его руководством спасти то, что еще можно спасти. К сожалению, также сильно повреждены или уничтожены драгоценные вазы, фарфор, шкафы и стильная мебель X V I I I века. В общей сложности речь идет о невозместимых ценностях в миллионы марок.
Я прошу, чтобы министерство по делам восточных областей предприняло шаги перед ответственными военными учреждениями с тем, чтобы в будущем подобное уничтожение было прекращено, а виновные подвергались тяжелым наказаниям.
Исторический музей также совершенно опустошен. Геологическое отделение ограблено, из него похищены драгоценные и полудрагоценные камни.
В университете бессмысленно уничтожены и разграблены приборы стоимостью на миллионы марок. Возможно Вам, глубокоуважаемый г-н рейхслейтер, следует довести это до сведения фюрера...
Хайль Гитлер!
Ваш покорный слуга Вильгельм Кубе
ЦГАОР СССР, ф 7445, on. 2. д. 128, л. 40, 41. Подлинник, перевод с немецкого.
Распоряжение генерального комиссара Белоруссии
Кубе о расстреле гражданских лиц, появлявшихся
на улицах городов в запрещенное время
20 октября 1941 г.
С согласия рейхскомиссара Остланда постановляю:
Ограничить время хождения в городах генерального округа Белоруссии от вечерних сумерек до рассвета.
Гражданские лица, которые в запрещенное время без уважительной причины появятся на улице, будут сейчас же расстреляны.
Для посещающих театры и другие культурные учреждения выйдет особый приказ.
Это распоряжение входит в силу с 1 ноября 1941 г.
Генеральный комиссар Белоруссии
Вильгельм Кубе
ЦГАОР БССР, фонд фашистских печатных изданий, папка 3, Л. 46. Типографский оттиск, перевод с немецкого.