* * *
Она поёт про доброго жука
в индустриальном городе Магог,
и Гарина прозрачная рука
касается её холодных щёк.
О том, как выжить всем смертям назло,
она поёт на ящике пустом,
и битое зелёное стекло
хрустит под эфемерным каблучком,
и тьма густеет в глубине домов,
и пудреные волосы старух
из барского напольного трюмо
летят, как белый тополиный пух,
и зреют преисподние миры
под ветхой лакированной доской,
и скифские походные костры
пылают под заснеженной Тверской.
Я знаю этот город наизусть,
он извергает дым и вороньё,
он сорок лет готовит, как Прокруст,
мне ложе эталонное моё.
И не слезинка на моих щеках,
но воровского воздуха клеймо,
давай ещё про доброго жука,
мне в жилу эта песенка, Жеймо.
* * *
В январе в Алеппо начнётся дождь,
дети из подвала попросят хлеба,
ты отдашь им всё, что в рд найдёшь,
девочка размочит в воде галету,
братику чумазому вложит в рот,
тот начнет жевать её с важным видом,
взял бы вас, да надо идти вперед,
выйдя, обернёшься на серые плиты,
девочка рукою тебе махнёт,
жестами покажешь ей, что вернёшься,
а потом полжизни, как сон, пройдёт,
в комнате своей ты от слез проснёшься.
«Как они там, живы ли до сих пор?» —
спросишь у холодного в искрах неба…
И никто не ответит тебе, майор:
«Спи, давно всё кончилось в том Алеппо».
* * *
Бабочка ночная,
чёрный махолёт,
надо мной летает,
словно в путь зовёт.
Чёрная невеста,
белой головой
укажи мне место
с мягкою травой,
за широкой бугой,
за могильным рвом,
за гранитным кругом,
сложенным Петром –
синие калёные
Божьи города –
яблочком зелёным
укачусь туда.
Пусть волшебным блюдцем
древних королей
слёзы обернутся
матери моей
там, где Бог на удочку
ловит облака,
яблочко на блюдечке,
тэ-че-ка.
* * *
Тихо падает листва,
с неба падая, звезда
между липами нагими
затаилась навсегда.
Небо, небо, я живой,
знаю, ты меня не слышишь,
ты всего лишь путь домой,
журавли плывут над крышей,
в жизнь влюблённые вполне –
или это снится мне?
Пролетели мои дни,
пролетели мои годы,
ты мне руку протяни,
в час душевной непогоды
помани за облака,
уведи с собою в гору,
отражаются в зрачках
синевы твоей озёра,
небо, небо, я живой,
с расписными журавлями,
золотыми кренделями,
каруселями, шатрами,
гжелью, дымкой, хохломой –
всею ярмаркой мирской,
как на день рожденья к маме,
небо, я иду домой.
* * *
Когда в оазисах Шаданакара
садился борт, и чёрные пески
сулили нам спасенье от кумара
и полную свободу от тоски;
Когда в ауле или в сакуали
нас ждали те, в которых мы стреляли,
которые потом стреляли в нас –
я вспоминал тебя в последний раз,
как ты такая с синими глазами,
и мы всё ходим, за руки держась,
и ты мне даришь карточку на память;
на ней вполоборота и смеясь
ты смотришь в глаз хрустальный объектива,
и все, кого мы любим, просто живы,
и смерти нет, и расставанья нет.
В оазисе под чёрными песками
у мальчика, который ехал к маме,
есть карточка во внутреннем кармане,
на ней тебе всегда семнадцать лет.