После небольшого завтрака Бруно везет меня кататься по городу. Хочет познакомить с Варшавой, которую обожает. Он даже выучил немного польский язык.
В самом сердце города совсем рядом с домом, где живет итальянец, находится памятник советским солдатам – освободителям Варшавы. Ноги солдат в память о Катынском расстреле польских офицеров выкрашены красной краской. Не очень-то жалуют освободителей в Европе, несмотря на то, что поляки пострадали от немцев больше других, если взять количество смертей на душу населения. Но и от наших тоже пострадали…
А вот памятник Адаму Мицкевичу, гордости поляков. В очередной раз Бруно удивляется моим познаниям, когда начинаем обсуждать произведения поэта – стихи, баллады, поэмы, самую известную из них «Пан Тадеуш». Итальянец, влюбленный в Польшу, читал ее на родном языке, а сейчас пытается делать это еще и в оригинале.
В городе множество красивейших католических и православных храмов. Один из них мы посетили. Это был, как сейчас говорят, новодел, что ни на йоту не преуменьшило величия и торжественности постройки и внутреннего убранства.
Подъезжаем к Старому городу, к пешеходной зоне. Дальше на автомобиле нельзя. Брусчатая мостовая, а я на каблуках…
Русские женщины, все как одна, в девяностые ходили на каблуках. Это сейчас они позволяют себе низкий каблук и отсутствие макияжа, а тогда даже мусор выносили при полном параде. Надо сказать, полячки от нас мало чем отличались в ту пору: хорошенькие, одеты недорого, но со вкусом, всегда накрашенные, голодные до всего нового, дорогие иномарки не пропускали без внимания. Об этом мне уже Бруно поведал.
«Та-а-ак, а я-то тогда здесь зачем?» - «Я же уже говорил, ты – особенная».
Идем по пешеходной зоне – тот же Арбат, только поменьше и покультурней, что ли. А-а, понятно, совсем нет бомжей и пьяных. Никто не держит в руках бутылок с пивом. Детей много, но они ведут себя достаточно спокойно. Катаются себе, кто на роликах, кто на велосипеде, а кто - на скейтборде.
Улочки Старого города извилистые и уютные, с множеством магазинчиков, ресторанчиков, кафешек, декорированных то огромным башмаком из папье-маше, то фигурой повара, то из окна над входом в магазин, будто выпрыгивает человечек с зонтом в руке…
Переходим каменный мост надо рвом, в данный момент без воды. Может быть, по весне он и наполняется водой, как в былые времена, но сейчас, осенью, он пуст.
Входим внутрь – сводчатые потолки, красивые хрустальные светильники, лепные украшения. Сегодня в королевском замке (как звучит-то, а-а?) проходит конкурс молодых исполнителей. Бруно – большой ценитель музыки, как впрочем, все итальянцы, да он и сам поющий. Мне довелось слышать его пение в записи, подаренной им директору того самого уральского предприятия, на котором мы вместе работали и где, собственно, и подружились. Мой компаньон осведомлен, что у меня за плечами музыкальная школа, и что играю я не на чем-нибудь, а на виолончели – самом близком к человеческому голосу инструменте. Ну, как играю, стоит в углу. Периодически настраиваю...
Торжественно вступаем в зал. Резные стулья, выкрашенные белым блестящим лаком, с красной велюровой обивкой на сиденьях и спинках, расставлены специально для конкурса. Стационарные сидения отсутствуют вообще. Когда-то, в давние времена, зал предназначался для балов и приемов, а теперь превращен в концертную площадку, в данный момент целиком заполненную любителями музыки.
Конкурс продолжается с утра до вечера в течение двух дней. Сегодня первый конкурсный день, может быть, поэтому музыканты слабоваты. Особенно неприятно меня удивила виолончелисточка. Молодая, симпатичная, раскачивающаяся всем телом, подыгрывающая себе ногами и… совершенно непрофессиональная, ни тебе вибрато, ни тебе звука нормального, да и пьеска простовата для конкурса. У нас в пятом классе музыкальной школы любой ученик лучше сыграет.
Говорю об этом Бруно, но он захвачен обаянием девушки и готов простить ей все что угодно. Мне-то все равно, я рада, что вообще куда-то вырвалась, а быть с любимым мужчиной даже на таком концерте - большая радость. В конкурсную борьбу включаются певцы. Я готова их слушать, но тут уже Бруно не может вынести дилетантства. Помучавшись еще немного, покидаем зал, а вместе с ним и дворец.
Обсуждаем конкурс. Бруно считает, что в Советском Союзе музыканты, спортсмены, цирковые артисты и балетные танцовщики всегда были и есть сейчас, после распада СССР, самыми профессиональными в мире, и что всем другим странам до нас еще тянуться и тянуться…
Побродили немного по пешеходной улочке, встречая многочисленные парочки всех возрастов, затем легко поужинали в небольшом итальянском ресторанчике. Бруно не слишком-то доверяет польской кухне: старается готовить сам, но здесь он знает шеф-повара и потому уверен в качестве еды.
Возвращаемся домой. Выпиваем граммов по пятьдесят коньяку и вскоре оказываемся в постели... Перед сном, нежно целуя меня, Бруно произносит: «Буди меня, когда захочешь. Я всегда готов для тебя». И сразу же засыпает.
Волнения этого долгого дня: перелет, экскурсия по Варшаве, конкурс и… волнующий секс мешают уснуть. Предаюсь воспоминаниям…
Поездка на поезде была прелестной. Виды за окном вызывали гордость за нашу природу, за Родину, наконец. Сверкающий на солнце снег, окутанные в белоснежные искрящиеся одеяния, деревья, снежные боа на елях радовали глаз не только гостей. Убогость и чернота вросших в землю полуразвалившихся деревень, прикрытых пуховым одеялом снегов, дымок из труб небольших домишек, создавали иллюзию уюта, тепла и защищенности. Красотища!
На следующий день Бруно везет меня на природу. Осень во всей своей пышности тешит глаз. Леса, лесочки, перелески пестрят красотой разодетых деревьев. Последние, как девушки на вечеринке, стараются выделиться на фоне друг друга: кто краснее, кто желтее, кто разноцветней. Оранжево-серо-белые фазаны с длиннющими хвостами разгуливают по полям, как обыкновенные курицы.
Доезжаем практически до границы с Чехословакией. Бруно очень любит Прагу и с удовольствием рассказывает о ней. По дороге много фотографирует. Не могу не заметить, итальянец - великолепный фотограф.
На обратном пути мужчина кладет руку на мое бедро. Не встретив возражений, продвигается дальше - в середину, в теплоту, в интимное…
Тут уж я не выдерживаю: «Stop it». «Stupid? Yes! I’m very stupid with you!»[1] - каламбурит он.
Заезжаем в магазин. Бруно предлагает выбрать все, что ни захочу. Я теряюсь. В магазине самообслуживания столько полок, полочек, сверкающих витрин, под завязку заполненных товаром. Дома на полках магазинов - пустота. Продукты по талонам отпускаются. А тут такое изобилие…
Наспех выбираю какой-то крем для лица и спешу ретироваться. «Ну, если тебе больше ничего не надо, тогда пойдем», - удивленно пожимает плечами мужчина.
В ворохе фотографий нахожу несколько фото Большого театра Польши. «Театр Велики» называют его поляки. Фото сделаны Бруно в разное время суток. Великолепие дворца Мельпомены поражает. Даже не верится, что в войну это здание было почти полностью разрушено. «Что же мы тогда смотрели? - пытаюсь припомнить, - Ах, да, «Фауста»…
Вечером у нас запланирован поход в театр, и не какой-нибудь, а оперный. И это понятно: он – «певец», я – «музыкант». Идем на «Фауста» Гуно.
Надеваю красное платье с черной отделкой. К счастью, Бруно еще не видел его. Платье плотно облегает фигуру в форме виолончели. Надеваю черные лаковые туфли. Поднимаю волосы. Легкий макияж. Я готова.
Любимый в восторге. По дороге в театр все время поглядывает на меня.
Поднимаемся по многочисленным мраморным ступеням парадной лестницы к входу в театр. Мужчины оборачиваются, женщины разглядывают нас украдкой. Пара наша вызывает интерес у поляков. Говорим мы по-английски, да и Бруно явно выделяется на фоне других мужчин загаром, ростом и уверенностью. И тут… один из театралов, заглядевшись на нас, врезается в облицованную гранитом колонну, находящуюся посреди зала. Бруно горд и счастлив! Держит меня за руку, как мальчишка.
Торжественно вплываем в зал. Он роскошно обворожителен. Как и Большой в Москве – в позолоте, лепнине, с фресками¸ дорогими хрустальными люстрами, с удобными красивейшими креслами.
У нас лучшие места. Бруно не отпускает моей руки даже во время спектакля, периодически пожимая и поглаживая ее.
Представление грандиозно, начиная с постановки, блестящего выступления поистине столичных певцов, великолепных костюмов и декораций, заканчивая полетом ангелов (хора) и появлением из-под земли самого Мефистофеля.
Действие настолько захватывает и волнует, что на глаза наворачиваются слезы. Если бы не внимательные взгляды окружающих, мы, наверное, как школьники в кинотеатре, прижались бы друг к другу и смотрели спектакль в обнимку.
В голове долго еще звучит рефреном: «Люди гибнут за металл…»
Как только за нами закрывается дверь квартиры, Бруно начинает неистово раздевать меня, целуя страстно и настойчиво. Помогаю ему. Путаясь в одеждах, наконец, сливаемся в единое целое. Накал страстей приводит нас на широченный подоконник, где за стеклом окна уже образовались первые льдинки. Постепенно наши разгоряченные любовной борьбой тела охлаждаются, дыхание восстанавливается, слезы высыхают. Есть возможность и желание повспоминать вместе…
По приезде на Урал, начались рабочие будни: переговоры, встречи, заводские цеха. Меня очень удивил Бруно. В отличие от Антонио, попросившего меня называть себя Тони, он оказался очень собранным, выдержанным, всегда был готов ко времени встречи, задавал точные и тщательно обдуманные вопросы, не требующие пространных объяснений. Впрочем, это совсем не мешало ему постоянно юморить. Вскоре он стал любимцем всего заводского персонала, так или иначе столкнувшегося с ним по делу или во время отдыха.
По утрам он удивлял меня различными презентиками. Это были огромный календарь с видами Италии, (впрочем, у меня был выбор – Италия или эротические фото юных красоток), ежедневник, записная книжка в кожаном переплете, ручки, значки и другие мелочи.
А вот Тони, напротив, разочаровал. Он все время просил повторить переведенное, долго и нудно говорил о каких-то своих личных проблемах, постоянно забывая всё и везде. Одних только спортивных шапочек ему подарили штуки четыре, потому что он все время терял их. Даже после отъезда домой, пришлось отправлять ему кое-какие вещи посылкой.
Я вынуждена была выбирать ему рубашку к костюму или пиджаку, галстук к рубашке, так как он совершенно не был приучен к этому. «Я что, жена ему, что ли?», - негодовала я про себя.
За годы работы переводчиком я, в общем-то, привыкла к самым неожиданным просьбам своих подопечных, которые несколько терялись в российских реалиях того времени, но одевались до сих пор все самостоятельно.
Одно поразило в самое сердце – у моего мужа в шкафу не было столько вещей, сколько он взял с собой на десять дней поездки. На каждый день – новый костюм.
В промежутках между переговорами мы осматривали достопримечательности - краеведческий музей, картинную галерею, уникальное создание природы – самую крупную на Урале пещеру со сталагмитами и сталактитами, с гротами и озерами. Бруно много снимал, расспрашивал меня обо всем.
А Антонио в то же самое время изголялся над надписью «Касса». Видите ли, по-итальянски это читается, как «кака», ну и переводится, соответственно, также. Он постоянно покупал какие-то вещи, например, валенки, рукавицы, шапку-папаху из каракуля (в те годы это было модно в России). Я все удивлялась, ну, покажет он это все разок гостям, развлечёт их, а дальше-то куда – хранить? Можно ведь просто сфотографировать.
Бруно же, тщательно выбирал покупки. Если уж матрёшка – то самая
большая и красивая, если уж оптика, то последней модели.
Сами понимаете, что очень скоро мои приоритеты в корне поменялись. Бруно мне нравился с каждым днем все больше
А вот несколько солнечных фотографий дворца Вилланов – это не в самой Варшаве, где-то за городом. Он напоминает дворцы наших царей в Пушкине и Михайловском.
[1] Перев. с англ.яз. «Остановись! Глупец? Да! Я очень глупею с тобой» (В англ. варианте звучат каламбуром).