СТАРИК И ВОЛЯ
Глава седьмая
- Значит, так, - начал излагать нам на свою биографию Дурь.
Я не случайно, назвал его рассказ биографией, так как назвать это жизнью, конечно же, нельзя.
- Отца своего я не помню, - продолжил свой рассказ Дурь. - Если верить моей мамочке, то мой отец был отпетым мерзавцем. Но я его не помню, и сказать о нем так не могу.
- Я еще не встречал баб, которые хвалили бы своих бывших. Да у нас вообще не страна, а какой-то большой заповедник из одних бывших. - вставил свою реплику Кол.
- Короче, притащила наша мамочка в дом очередного мужика, - продолжал Дурь. - И начали они на пару водку квасить. Когда у мужичка деньги на бухло заканчивались, наша мамочка пускала в оборот наши детские пособия. Ведь она, кроме меня, еще четырех девок родила. И все мы от разных нетрезвых отцов на свет родились. Наша мамочка, как напьется, так её сразу же на любовь растаскивало. А комната у нас на всех всего одна. В сырой и мрачной коммуналке. Хочешь телевизор смотри, а хочешь на мамочку с мужиком любуйся. Сестры мои сперва на кухню от их любви убегали, а потом присмотрелись. Даже сами пробовали пример с нашей мамочки брать.
- С тобой что ли они это пробовали? – спросил у Дуря наш старший по камере.
- Так я тебе во всем и признался, - ответил ему Дурь. - Я знаю, что на тюрьме бывает за растление малолетних.
- Но твоей матери, как многодетной, должны были квартиру дать, - перебил Дуря дед Пенза.
- Давали, - кивнул ему в ответ Дурь. - Только она квартиру эту никак взять не могла. Там же кучу бумаг собрать надо, а наша мамочка как глаз свой зальёт, так ей все вокруг и по кайфу. Одним словом, решил я как-то из всей нашей семейной бяки выбираться. Жилье купить, а потом жениться. А до то той поры устроился гайки крутить в жилкомсервис.
- Слесарем, что ли? – спросил Кол.
- Ну да, - сказал Дурь. - Только с той зарплаты, что слесарям платят, не то что на квартиру, а на комнату за всю жизнь не накопить. И тут подвернулся мне один пассажир. В пивном баре познакомились. Аликом назвался. И пообещал он мне, что на свою квартиру я смогу за год заработать, если буду брать у него наркоту и толкать её разным фраерам и лохам. Я согласился. Дело у меня сперва хорошо пошло. С каждой дозы, которую я продавал, я свой навар имел. Начальника на работе я послал подальше, и свой гаечный ключ в угол забросил. Но копить деньги на квартиру у меня не получалось. Многое мне хотелось сразу купить. Но моя мамочка из того, что я себе покупал, многое пропивала. Мол, ты мой сын – я тебе жизнь дала, а ты мне какой-то приемник паршивый жалеешь. Тогда я решил сперва жениться, а потом на квартиру зарабатывать. Познакомился с одной кралей. Родители у нее ученые, но и я уже успел прилично приодеться. Пригласила она меня на их семейный праздник. За столом ее родителя со своими друзьями умные разговоры вели. Скучно мне с ними стало. Сижу со своими семью классами, как последний дурак. Долго молчал, а потом рассказал им всем анекдот про мандавошку в усах у генерала. Они все из-за стола встали, вроде курить пошли, а назад всё не идут и не идут. Сидел я сидел за ихним столом один, а потом её мама подходит ко мне и ласково мне говорит: молодой человек, наверное, вам лучше покинуть наш дом. Я их дом покинул, но, когда мимо их кухни шел, где они все столпились, я им многое высказал.
- Про мандавошку в усах у генерала ты нам, Дурь, в другой раз расскажешь, а сейчас ты дело говори, - сказал наш старший по нашей камере.
- А дело на меня завели, когда я на своей точке двум пассажирам две дозы дури продал, - сказал Дурь. - Точка эта была у меня самой ходовой. Откуда мне было знать, что этих двух пассажиров, которым я дурь продал, менты пасли. Взяли они их обеих и меня с ними в придачу. А на мне три грамма «герыча». Ну и впаяли мне за хранение сбыт наркоты два года. На первый случай. Но я одну треть всего отсидел. Вышел по досрочно за то, что в лагерную газету заметки писал о звериной сущности всех продавцов наркотиков.
- Сам про себя что ли писал? - спросил я.
- Так писал эти заметки не я, - рассмеялся Дурь. - За меня их писал зам хозяина по воспитательной работе. А я их только подписывал и то с ошибками.
- А рецидив как сумел схлопотать? - спросил Кол.
- С рецидивом у меня еще смешнее вышло, - ответил ему Дурь. - После освобождения я с дурью решил завязать. На работу приличную брать не хотели. Дворником еле-еле устроился. Дома у меня все по-старому. Тоска сердце гложет. А водку пить не могу, на маму насмотрелся. Решил с горя уколоться «герычем» разок. Укололся раз, укололся два, а там и понеслось оно по кочкам. Алика снова встретил. Начал у него доза брать и для себя, и на продажу. Навара нет, но лед долбить под «герычем» веселее. Проснулся раз утром, ломка в костях такая, что хоть петлю на шею одевай. А в запасе всего одна доза. На четыре часа только хватит. Решил я тогда сфранцузить. Дозу эту решил продать, а на деньги, которые я за нее получу, купить два пузыря водки. На улицу выбежал - всего меня трясёт и в глазах темно. Кому подал дозу сразу и не понял. А один из тех двоих ксиво свое ментовское из кармана достает, и мне им прямо в харю тычет. Теперь за повторное лет семь мне отмерят. А с плохим адвокатом и все восемь.
- А мать-то твоя жива, Дурь? - спросил наш старший по камере.
- Мать-то жива. Да что с неё толку? – ответил ему Дурь.
- А сестры?
- И сестры туда же! - в сердцах махнул рукой Дурь.