Отец Иоасаф неоднократно покидал Грязи, чтобы встретиться с последними оптинцами.
Известно, что батюшка с келейницей ездил к себе на родину, в город Караганду к преподобному Севастиану (Фомину), в Козельск к перомонаху Рафаилу (Шейченко); бывали они в Ельце в Вознесенском соборе, в Псково-Печерском монастыре, в селе Ячейка в Михайловском храме, где служил схиигумен Митрофан (Мякинин).
Куда не приедем, ну везде его оставляют. Потом мы уехали.
Когда батюшка пришел из заключения, весь больной был, ему там операцию сделали . У него аппетита и так не было. А весь такой тощий!
Отец Иоасаф был очень смелым, ничего не боялся. Вспоминая лагеря, радовался перенесенным страданиям.
" Дух батюшка имел безстрашный. Ничего не боялся. "
После пострига в схиму, отец Иоасаф, предчувствуя скорую кончину, готовится к переходу в вечность.
«Чувствую, что с каждым днем жизнь моя тускнеет, силы слабеют, старость, дряхлость подкрадываются, очередь моя за отцом Рафаилом»
«В это время отец Иоасаф пережил откровение об адских муках. Ему было дано опытно пережить то, что должна пережить душа, покинувшая земной мир и оказавшаяся отлученной от Божественной благодати. Прошлый год видел я себя во мгновении ада… Невозможно выразить словами это мгновение и моего переживания души, чувствовала душа невыразимую муку».
Известны многие случаи прозорливости отца Иоасафа. Он предсказывал скорое открытие Оптиной пустыни, прославление праведного Иоанна Кронштатского, Царской семьи. Батюшка всегда скрывал свой дар прозорливости.
Нас, к примеру, навещали архиепископ Евсевий, схиархимандрит Серафим, иеросхимонах Нектарий, схиигумен Митрофан. Когда его о чем-нибудь спрашивали, то он возьмет тетрадочку, да и начинает им по тетрадочке говорить. Я спрашиваю: «Батюшка, а почему ты не скажешь им от себя? Скажи им своими словами, ты же ведь знаешь, что сказать» А он говорит: «Нельзя, Маша, если я себя раскрою, то меня здесь не будет. А меня Матерь Божия благословила в этом месте жить». Потом и я стала говорить на батюшку: «Да у него головка больная». В поезде с ним ездить невозможно было. Сейчас, думаю, какой-нибудь подсядет, он обязательно ему про царя скажет: «Царь-то пошел на небо, я видел». Поэтому как кто с ним заговорит, я сразу: «Ну ложись, ложись. Да вы отойдите, я его с больницы везу, а вы разговоры заводите, с ним опять плохо будет. Уходите, уходите». «Маша, – укорит он меня, – что ты такая грубая, зачем людей гонишь? » А как не гнать? Он прямо сейчас скажет: «А крестик на тебе есть?» А ведь все без крестов, ни у кого нет. «Эк, ведь, сатанище, всех в руки свои взял, все кресты поснимали», – это слово обязательно скажет. За такое слово в то время посадят, хоть бы что».
«Одна раба Божия работала на вокзале. А мы ездили причащаться в Елец, в Оборону, в Мичуринск. Эта р.Б. работала на вокзале уборщицей. Она была связана с водой, а мочить руки было нельзя - у нее на руках была сильная экзема. Она нас иногда видела и чувствовала, что я с батюшкой езжу. И вот она предложила мне отопление. Говорит: «Я получу уголь, он мне не нужен. Я, - говорит, - привезу Вам его». Я говорю: «Хорошо привози, я куплю». Она привезла уголь и показала мне руки. Говорит: «Я приехала не из-за угля. Знаю, что к вам никто не ходит. Ты меня не допустишь. У меня вот на руках какая экзема, а я уборщицей работаю. Я же полы мою на вокзале. Если я к доктору обращусь, то мне не разрешат на вокзале работать. Я и не обращаюсь. Вот я и плачу. Пусть, кто у тебя живет мои руки посмотрит. Знаю, что он исцелит». Я пришла в келию и говорю: «Батюшка, вот одна такая. Руки у нее в экземе, а работает вокзале. А работу так не найдешь». Ну, он вышел к ней, посмотрел ее руки. Перекрестил и говорит: «А ты натри чесночком и руки болеть не будут». Она обрадовалась. С радостью от нас побежала. А я говорю: «Батюшка, да какой же чеснок. От чеснока наоборот еще сильнее болеть будет. Ведь это же экзема!» А он мне говорит: «Ничего, ничего... дело не в чесноке. Они у ней подживут. Ей полегче уже дорогой стало». Так сказал! Она пришла домой у нее руки легче стали. Экзема у нее прошла. Вылечилась она безо всяких врачей.
« В Воронеж я всегда ездила. Там был о. Нектарий. Там жил духовный отец, который подстригал меня - о. Серафим. Там были старцы. И вот откуда не возьмись явился какой-то Коля. Там он у одной монашки ночевал, а та уже и говорит: «Пусть он у тебе ночует. Он хороший». И так он ходит по монашкам, ночует. Молодой. А потом я им говорю, да откуда он есть. «Да, говорит, с Украины приехал». И вдруг они уже растворились к нему. Да у нас в Грязях старец. Мы тебя свозим к нему.
Батюшка его не видал и не слыхал даже. И вдруг говорит: «Маш, я нынче что видел. Около нашего окна, около этого, свистун стоит. Так подсвистывает. Вот так вот Маш». Даже показал, как он свистит. И вдруг к нам приезжает один близкий к нам и его взял с собой. А я говорю: «А это кто?» «Да говорит человек такой хороший и начинает расхваливать»
Ночевать не оставила. И они одним днем в Воронеж уехали. Это по молитвам батюшки я его не пустила. А так я ко всем хорошо относилась.
А когда они уехали, батюшка мне и говорит: «Да ведь это был свистун». Так он его назвал. И дали слух в Воронеж. И его никто принимать не стал.
Потом на Рождество Христово вдруг он к нам является к вечеру. А я говорю: «А ночевать мы вас не оставляем, и к батюшке я сейчас вас не пускаю. Потому что батюшка молится». «Ну, вот я с ним и хочу помолиться». «Нет, он ни с кем не молится». И мы его не оставили. Может, хотел посмотреть, кто у нас бывает под Рождество.
А потом вдруг там уборщица приходит к одной монашке. А он прямо «нырк». И ушел быстро. А она говорит: «Да ведь он у нас работает». А она в милиции работала. «Зачем он здесь? Ведь он наш работник». И тут дело разоблачилось. А потом он исчез.
В келье часто служилась литургия, у отца Иоасафа был антиминс и все необходимое для служения.
В конце жизни многие обращались к нему за советом, постановлениями. Приезжали к нему схигумен Митрофан (Мякинин), схиархимандрит Макарий (Болотов), схиархимандрит (Овчинников); архиепископ Евсевий (Саввин), игумения Людмила (Ванина) и многие другие. Из воспоминаний игумении Святогорского женского монастыря Людмилы (Ваниной):
« По благословению архимандрита Исаакия (Виноградова) я пришла на послушание в Вознесенский собор города ельца. Тогда мне было 23 года. Проработала я там 30 лет. В течение этого времени к нам в собор часто приезжал схимонах Иоасаф (Моисеев). Тогда он жил в городе Грязи Липецкой области. В нашем соборе служили батюшки, которые его знали, и он приезжал служить вместе с ними. Он читал шестопсалмие. Это был ангелоподобный человек. Такие у него были мудрость и любвеобилие. Все его любили. Нам соборный протоиерей Николай Овчинников был хирургом, и он отец Иоасаф обращался к нему за лечением. Впоследствии протоиерей Николай был пострижен в схиму с именем Нектария.
Я также навещала старца в городе грязи. Он был истинный прозорливец. Ему была открыта кончина, он говорил, что умрет на праздник Матери Божией, и умер на Благовещение в 1976 году. Приходилось мне быть на его могилке. Мы с батюшками служили там панихиды»
Владыка Евсевий (Саввин) неоднократно посещал схимонаха Иоасафа с 1969 по 1971 годы. В это время он в сане игумена занимал пост секретаря Воронежского епархиального управления. По словам владыки, все переступавшие порог скромной келии отца Иоасафа испытывали особую благодатность, исходившую от старца, поражались тихостью и умиротворенностью его души.
«Часто я заставал его в молитвенном восторге, при этом меня поражала простота и дерзновенность его молитвенных обращений к Богу и особенно к Богоматери. Отец Иосаф обладал прекрасным, красивым тенором и с чисто монашеской, почти детской, умиленностью пел песнопения в честь Девы Марии. Разговоры он вел исключительно на духовные темы и не знал, что такое празднословие или пустословие. Ум свой старец держал устремленным к божественному, а духом всегда оставался, бодр и свеж. Когда бы я ни приходил к нему, я встречал его в состоянии неизменной радости. Несмотря на свой строгий, почти отшельнический, образ жизни, принимал нас отец Иоасаф с отеческой любовью, теплотой и приветливостью. Он был настоящим затворником, Божиим человеком и земным ангелом, и его высокая, безмолвная, нездешняя жизнь, которую он проводил в безвестности, была для нас предметом постоянного удивления»