Принятая в 1789 году Декларация прав человека и гражданина, которая и сейчас является во Франции юридически обязательным документом, гласит: «Свобода состоит в возможности действовать не во вред правам другого». Очень напоминает библейское: "Поступай с другими так, как хочешь, чтобы поступали с тобой".
Почти во всех странах общество в большей или меньшей степени расколото – по отношению к абортам или президентам, на религиозной, идеологической или национальной почве. Сплачивают людей общие ценности или внешняя угроза. Скажем, армянские и азербайджанские оппозиционеры гневно осуждали патриотический подъем в России после возвращения Крыма, но это не мешало армянам считать Карабах своим, а азербайджанцам – сплотиться вокруг своего президента, пошедшего войной на Карабах, и праздновать возвращение захваченных территорий.
Разумеется, общество живет не декларациями, а моделями поведения. Можно сколько угодно говорить о милосердии и поедом есть друг друга. Тем не менее даже власть должна понимать, чего она хочет. Сохранять национальную и культурную идентичность или идти на поводу у модных веяний, ее размывающих. Проблема в том, что у любого процесса есть свои бенефициары: свято место пусто не бывает.
Стране, которая не защищает свою культуру, свои ценности и свои традиции, суждено обслуживать чужие. Иллюзии глобального цифрового будущего ничьих конкретных интересов не изменят. Если Европа не защитит себя, она станет халифатом. А если ее не сумеют защитить демократические правительства, к власти придут ультраправые.
Очевидно, мигранты пока не могут диктовать европейцам свои порядки: законы не позволяют. Но если, беспокоясь о том, чтобы не нарушить границы мигрантов, европейцы сами начинают отменять рождественские елки (а дальше что: запретить свинину? надеть паранджу? изменить собственные законы?), то почему бы и не расширить эти границы? Мусульманам не надо бы жить в стране, где свободно оскорбляют Аллаха. Но почему-то они в эту страну едут, а потом пытаются поправить ее порядки посредством отрезания голов.
Европейцам надо было раньше думать, кого они пускают в свой «общий дом». Некоторые проблемы лучше решать не по мере их поступления. Но что выросло, то выросло. И что останется Макрону, если его ультиматум проигнорируют? Запретить ислам? Арестовать имамов? Если ультиматум выставлялся без оценки возможных сценариев развития событий, самым безобидным последствием отказа его принимать станут рухнувшие рейтинги президента Франции. И тогда маятник общественных симпатий неизбежно качнется в сторону ультраправых.
Проблема в том, что «свободный мир» запутался в собственных ценностях. Потому что права и свободы предназначались для европейцев, а делить их пришлось с людьми другой культуры и другого темперамента, которым эта духовная пища приходится не по вкусу. Главное бремя белого человека – в его удивительной самонадеянности и бесконечной уверенности: его представления о том, что такое хорошо и что такое плохо, – истина в последней инстанции.
Границы свободы цивилизованного европейца не заканчиваются там, где начинаются свободы других. Точнее, иногда заканчиваются, а иногда – нет. Почему над неграми и Холокостом издеваться нельзя, а над религией – можно? Какое сообщество будет диктовать остальным свои нормы? Стоят ли принципы дешевого журнальчика гражданской войны? Или гражданский мир, основанный на компромиссах с головорезами, обернется и позором, и войной? Простых ответов тут нет, и это плохо.
А теперь главное. Мусульманская община Франции – самая крупная в Европе и, по оценкам, достигает не менее 6 миллионов человек. Если Французская Республика, которая кичится «светским» характером, введёт в практику проекцию на зданиях своих государственных учреждений карикатур Charlie Hebdo на пророка Мухаммеда, эти 6 миллионов обеспечат французам гражданскую войну.
«После детей, военных, зарезанных на глазах у своего ребенка полицейских, журналистов, марсельских подростков, обезглавленного предпринимателя, священника в собственной церкви, бесчисленных жертв в Батаклане и Ницце… Наступила очередь учителя... Они думали, – пишет Марешаль, – что либеральное общество, лишенное прошлого, коллективной нравственности и общих ориентиров, может самоорганизоваться вокруг свободы личности, которая превозносилась как высшая ценность… Личная свобода, удовольствие и покупательная способность должны были заменить «мракобесие», а разум должен был непременно возобладать над верой. Однако такие воззрения означают лишь одно: глубокое непонимание основ человеческой души, историческую амнезию».
«Как мы выглядим в их глазах? – продолжает Le Figaro. – Как неверные, захваченные потребительством прожигатели жизни, презирающее все святое безбожники. Мы – пустое общество, общество индивидуализма и релятивизма. Они считают, что мы убили Бога, родину, семью… В отличие от них, мы забыли, что ислам и Европа без конца враждовали на протяжении 13 столетий».