ВОЗРАСТ ХРИСТА-6

Иллюстрация из интернета.

(Продолжение. Начало тут - 1, 2, 3, 4, 5.)

Стало абсолютно, бездумно легко.

– Ещё бы! От тебя буквально током било, как из не­исправной ро­зетки! А туда же: «магнетизм виноват»! Бол­тун несчастный! Убила бы!..

Он тихо рассмеялся.

– Костик... – Я вдруг вспомнила, что первой трубку снимала Свет­лана. – Ты говоришь, вообще-то свободен?

– Конечно.

– И ты, по-моему, относишься к категории людей, кото­рые никогда не делают того, чего делать не хотят?..

– Наверное, да.

– Что же теперь будет?..

– Посмотрим. Мы же не можем всё бросить и занимать­ся только тем, что нравиться друг другу, правда?

– Конечно...

– Я не люблю обещать того, чего не собираюсь вы­полнять, но я сей­час действительно смертельно занят!..

– Я понимаю...

– Ты мне совсем не веришь?

– Совершенно! – ответила как на духу и тут же ох­нула: – Костя! Я верю, слышишь?! Я верю... Тебя подож­дать?

– Да. Пожалуйста...

– Ты думаешь?..

– Я знаю. Ладно, я побежал – под окном сигналят.

Я поняла своё место и свою задачу. Возможно, поняла неверно, но это меня уже не волновало.

Я получила в подарок ожидание. Оно было большим, радостным и лёгким, как раннее детство. Мудрость мира «Нет ничего на свете хуже, чем ждать и догонять» не имела значения. Мы встретились на станции «Ожидание» и на ней предстояло жить. С этим нужно было смириться, как с неизбежностью насилия, творимого Богом, который, как известно, больше мучает, больше испытывает на проч­ность тех, кого больше лю­бит.

«Я тебя подожду, только ты приходи насовсем». В тридцать два года снова начинать ждать – непозволи­тельная роскошь, даже в сравнении с вечностью времени. Да и не знала я точно, хочу ли, чтобы «насовсем»? Ведь по большому счёту такого понятия в природе не сущест­вует. Нет любви «насовсем». Нет «навсегда» жизни и нет «навсегда» смерти. Грех хотеть и требовать то, чего нет. Но я всё же, безумно боясь прогневить благосклонность высших сил, хотела и ожидания, и возможных его ито­гов. Хотела чуть-чуть, потому что давно усвоила, что «очень» хотеть нельзя. Сбываются не те мечты, которые чётки и реальны, как чёрно-бе­лая фотография, а те, что окутаны дымкой грёз.

Моё ожидание, моя мечта становились для того, кого ждала, защи­той, непробиваемой для зла стеной. А в защите он, не отдавая в том себе отчёта, нуждался точно в воз­духе.

Ожидание не было застывшей догмой, данностью. Оно су­щество­вало как движение, развитие, тропинка к счастью. «В чём счастье? В жиз­ненном пути, куда твой долг велит идти, врагов не знать, преград не ме­рить – любить, наде­яться и верить».

Ожидание, как предвкушение наслаждения, ликующего и безбреж­ного, дарило такое чувство близости души к душе, которое не способно подарить ни одно слияние тел в близости сексуальной. Ожидание сни­мало рамки условностей, выпускало на волю птицу фантазии, и ощуще­ние девствен­ности не было только духовным. «Самые странные сны ви­дятся только под утро, позднее утро, когда стыдно смотреть на часы. И с нераскрывшихся губ стоны срыва­ются, будто с полуживого цветка – тяж­кие капли росы. Пальцы начертят узор – давнюю повесть о страхе, тёмном и сладостном, что сердце в объятьях держал. Повесть о том, как легко на белокаменной плахе в тело своё прини­мать огненноглавый кинжал. Неос­торожная кровь будет из раны струиться, Демон, проливший её, немило­сердно кра­сив. Трудно вот так умирать, чувствуя свет на ресницах, имя своё не назвав, имя его не спросив. Смутный немой силуэт в долю се­кунды растает. Птичий сверкающий день снова уселся на трон... Долго теперь мне гадать, сонники тайно листая, – был ли то сон о любви или о смерти был сон».

Моё бренное тело получило, наконец, право голоса. И было странно, что – наконец. Обычно ему везло на мужское внимание первому и гораздо больше, чем основному его внутреннему содержанию – душе. Чеховское «Прежде, чем полюбить в девушке женщину, полюби в ней че­ловека» казалось особям противоположного пола архаичным и ненуж­ным. Они постоянно кружились рядом, точно пчёлы возле мёда, и удив­ляли окружающих. Потому что по мещанскому стереотипу рассчитывать на неослабное мужское внимание имеют право лишь красивые женщины. Красивой я себя никогда не считала. Более того: в зеркало всегда глядела трезво и знала, что даже просто к внешнему виду человека, перенёсшего в детстве церебральный паралич, некоторые, особо брезгливые индиви­дуумы не всегда способны привыкнуть. Как не смогла, например, привык­нуть к больному ребёнку директриса моей самой обычной средней школы, однажды заявившая маме: «Ваша дочь должна учиться на дому! Я сидела сегодня на уроке, так меня чуть не стошнило, глядя, как она дёрга­ется и других детей отвлекает!» Царствие ей небесное... Для жизни я, слава Богу, догадалась принять в качестве постоянной маски психологию красавицы и держалась всегда в соответст­вии со словами любимой песни: «Я помню, давно учили меня отец мой и мать: лечить – так лечить, любить – так любить, гулять – так гулять!..», тем более что мудрые мои родители именно этому и учили.

Мужчины же интуитивно сообразили, что моя полная неконкурен­тоспособность по отношению к долгоногим дев­чушкам – есть шарм, и на­ивно считали, будто красиво всё, на что смотришь с любовью. Некоторые нутром чувствова­ли правоту Цвейга: «Ничто так не возвышает душу, как смертельная схватка человека с грозными силами Судь­бы – это величай­шая трагедия всех времён, которую поэты создают иногда, а жизнь – ты­сячи и тысячи раз». А я всегда подсознательно ждала того, кто не почув­ствовал, а понял бы это. Поэтому и паузы верности особо догадливым держала всегда долго – годами. В верности этой было высокое наслажде­ние, даже если о ней не знали или её не ценили. Она была движущей си­лой духа.

Тело повозмущалось небрежением к его запросам и привыкло к по­добному положению вещей, хотя физическую сторону любви ценило и умело играть в игры страстей. Поумнело. Тоже настроилось на ожидание высшего нас­лаждения для себя. Причём настроилось настолько, что я стала побаиваться. Как-то, «обкатывая» анонимно на профессионализм (по просьбе грозной начальницы психологов Рязановой) новоявленного в го­роде сексопатолога, вопрос ему подбросила личный: «По­чему мало кто из мужчин привлекателен для меня физи­чески?»

Собеседник оказался профессионалом: «Потому что, в соответствии со своим уровнем интеллекта, вы ищете интеллектуальность в мужчине. Если её нет, физические его качества и внешние данные, даже если они сами теоретически и приемлются, вас не привлекают». Я изуми­лась: «Не­ужели интеллект и секс настолько тесно взаи­мосвязаны?» Над моей наив­ностью мило улыбнулись: «Чем выше интеллект и душевная организация влюб­лённой женщины, тем великолепнее, непредсказуемее, изощ­рённее она в постели – в умелых руках, конечно».

Я вспомнила этот разговор, когда обнаружила вдруг рядом муж­чину умнее себя. С которым сначала хотелось говорить, понимать, сопе­реживать, чувствовать. Но для определения сексапильности которого не требовалось читать досужую глупость дамских журналов о необычай­ном потенциале мужчин небольшого роста: к нему тянула скрытая мощь, и ей не требовалось облекаться в слова. Слова только определяли: «Для рук твоих моя рождалась плоть... Пусть где-то что-то у судьбы сломалось. И я на этом берегу осталась, но не смогла себя перебороть. О, сколько в ожи­данье лет прошло! Одним рывком я не снима­ла платья. Мне было суж­дено в твоих объятьях вот так затрепетать давным-давно. Кто реку пере­шёл из нас двоих? Наверно, будет страшною расплата. Я так устала ждать тебя когда-то, что выгнала из дум и снов моих. На этом берегу цветут цветы осенние: щедро и обречённо, и листья опадающие клёна плетут ве­нок для свадебной фаты. Я знаю, что обманет жёлтый цвет – ведь нас река давно разъединила, но рук твоих неведомая сила сгибает, не приемля слова «Нет!». О подчиненья сладостная боль! Безумствует рабыня и ца­рица, пытаясь навсегда тобой напиться, чтоб после посмеяться над судь­бой».

Чужие стихи всегда заменяли мне необходимость самостоятельно выражать то, что другие уже выразили лучше...

Одна моя знакомая, как игрушкой развлекавшаяся по молодости проституцией, случайно увидев Костю, откровенно недоумевала:

– Не понимаю я тебя! Он же некрасивый! Ну, представь себе сына, похожего на него! Я бы, например, не хотела такого сына.

– «Но что есть красота? И почему её обожествляют люди? Сосуд она, в котором – пустота, или огонь, мерца­ющий в сосуде?» – недоступ­ным ей способом отбрыкнулась я. И обиделась за него смертельно.

Он не казался, а был самым умным, самым добрым, са­мым краси­вым. Любовь – от слова «любоваться», наверное, происходит. Любуешься – и любишь, любишь – и любуешься.

Ожидание дарило надежду на возможность любоваться не только издалека. Набирало обороты яростное желание застыть на миг, ощущая спиной кольцо надёжных рук, – чтобы не упасть от переливающей через край нежности. Точно ребёнка, раздеть самой, знакомясь деликатно и не­тороп­ливо. Омыть прохладным, быстро теплеющим взглядом каж­дую клеточку крепкого тела. Осязать его, лаская, кончи­ками пальцев без хищ­ных длинных ногтей, губами, послуш­ным и подвижным кончиком языка. Обезоружить проницательные строгие глаза и отключить их от внешнего мира, погрузив взгляд внутрь, в чтение потрясающей саги на древнем санскрите наслаждения, с каждым словом кото­рой нарастает жаркий и светлый дар творения...

«Желание целиком раствориться в партнёре опреде­ляет ваше отно­шение к любви» – неумолимо ставили мне один и тот же диагноз разнооб­разные, наводнившие прессу психотесты.

А мужчина упрямо и настойчиво растворялся в своих проблемах.

Обижаться, протестовать, подгонять события, пиная их под зад ко­леном, было бессмысленно. Проблемные мужчины – мой жизненный крест, и я давно уже смирилась с ношей, которая не тяготила. Завязывала в узелки километры нервов, топила в мегалитрах чужой боли, но была – жизнью. Иногда от неё хотелось отдохнуть, отвлечься, просто посущест­вовать. Закрыть и уши, и душу для жалобных воплей окружающей дейст­вительности. Зафиксировать вни­мание на ком-нибудь правильном – с нормированным рабо­чим днём и привычкой читать газеты после ужина. Но бла­гие намерения, как за ними и водится, неизменно заво­дили в ад тоски. Не могла я существовать без своих и чужих проблем. Со всеми, кто считался с обывательской точки зрения нормальным, мне было скучно. С ними даже спать не хотелось.

Я коллекционировала Личности.

И старалась понимать их, уважать, беречь, отвергая все реальные и мнимые поводы для предъявления претен­зий. Константин Бобков вы­кроил время пойти на свадьбу к другу? Ну и что? К другу же, не к под­руге. И без под­руги. Вырвался с парнями на одну рыбалку? Так с парнями же... А все эти рыбалочно-охотничьи блядства, варианты которых мне со смаком и знанием дела описывала та же непримиримая «ночная бабочка», – разновидность непрямо­го выражения даже не чёрной, а какой-то мутно-серой бабской зависти...

Постепенно рамки его рабочего дня захватили пол­ночь. Знакомые мальчишки пытались мне объяснить на паль­цах: «Днём – документы, про­верки, инстанции, контроль. Основная работа – гости, переговоры с под­рядчиками и покупателями, договора – начинается вечером. Так что не надейся: пока сезон, ты его не увидишь». И я, эгоистка до мозга костей, принимала его закон: «Первым делом – само­лёты...»

«Есть несоизмеримость между женской и мужской лю­бовью, несо­измеримость требований и ожиданий, – терпе­ливо втолковывал мне фило­соф Николай Бердяев. – Мужская любовь частичка, она не захватывает всего существа. Женская любовь более целостна. Женщина легко дела­ется одержимой. В этом смертельная опасность женской любви. В жен­ской любви есть магия, но она деспотична».

Одержимым деспотом представать не хотелось. Темпе­рамент холе­рика приходилось безжалостно утрамбовывать в суховатую сдержанность редких (насколько выдержи­вала!) звонков:

– Ты живой?

– Живой. Чуть... – иногда улыбался, чаще – не улыбал­ся он.

– Что нового и хорошего?

– Нового мало, и не знаю, хорошее ли: пришлось возг­лавить фирму, бухгалтера сменили... И всё накануне открытия сезона!

– Тебя поздравить или посочувствовать? Коней на переправе, во­обще-то, менять не принято...

– Знаю. Но надо было сменить.

Посочувствовала я и себе...

А тут ещё лето измучило крымскую природу, никак не желая рож­даться таким, каким ему положено быть: сухим, знойным, ярко-жёлтым от всепронизывающих солнечных лу­чей. Дожди угрюмо заливали первых отважных курортников-«дикарей», на деньги которых, собственно, и сде­лали отчаянную, авантюрную, блефовую ставку городские мел­ко-средние бизнесмены. Сезон начался сначала по кален­дарю, потом – официально и торжественно открылся, но, как и лето, фактически никак не мог ро­диться.

«Мы в детстве как считали? Если в конце зимы не ку­таться в тёплые одёжки, то весна подумает, что она уже наступила, и станет теплее», – так, нарочито серьёзно, Константин Григорьевич Бобков нейтрализовывал мои стенания по поводу слишком лёгких, не по погоде его курток. Я ре­шила последовать примеру, поторопить лето. И купила новый купальник. Он был зелёный, яркий, как надежда, и требовал, чтобы его немедленно продемонстриро­вали тому, для кого его в принципе и купили. Очень хо­телось на море – возродиться в его пенной неге. За­икнулась об этом робко, но без малейшей тени смущения – словно о чём-то само собой ра­зумеющемся. Он тоже, оказалось, отчаянно тосковал по морю:

– Не поверишь: я каждый день возле него кручусь и только раз по­зволил себе окунуться! А потом снова в машину – и вперёд. Но с тобой надо что-то придумать...

– А я уже придумала. У вас торговые точки на бере­гу, и люди там работают, которые меня знают. Можно ут­ром выкинуть под чью-нибудь опеку и ездить, сколько нужно, а потом прополоскать от песка и отвезти домой...

Секунду он обдумывал вариант.

– Никому я тебя подбрасывать не буду, – проворчал, недовольный, больше на самого себя. – Может, попозже по­лучится вместе...

Словно лягушка из известной притчи, я неутомимо сбивала в кринке сметану, стремясь превратить её во что-то более твёрдое, надёж­ное. Но сметана обстоятель­ств была густой, тягучей и не поддавалась усилиям даже двух лягушек. В ней вязли уставшие лапы. Лягушке-Кос­те лапы спутывала ещё и тончайшая проволока вины, ко­торая с каждым ра­зом всё явственней звенела в голосе.

Я полюбила звонить в офис-подвальчик. Особенно после того, как на моё разовое разочарование «Ладно, я зав­тра найду его на работе!» Светлана отреагировала не­доумением: «Надо же! А мне он не разрешает на работу звонить!» В подвальчике все были свои, все прекрасно меня знали и всегда докладывали подробно и обстоятельно, где и даже с кем находится в данную минуту их подвижный шеф. Миша при этом эмоции не детализировал. С Лёшей Черкашиным, только что вышедшим из боль­ницы после обширного инфаркта бывшим директором СП, можно было коснуться и эмоций. Чем я однажды и воспользова­лась, вдруг отчаянно закомплексовав:

– Алексей Иваныч, начальство твоё хоть не психует, когда я назва­ниваю?

– Совершенно не психует. Наоборот.

– Что – «наоборот»?

– Звони почаще, Маринка. Он тогда меньше на всех рычит. Впрочем, он вообще такой – нервничать не умеет.

– Ты думаешь?

Я гордо чувствовала себя избранной, потому что слышала все от­тенки в голосе «не эмоционального» человека: радость, раздражение, смущение, беспокойство... Иногда позволяла себе расслабиться, подёр­гать за проволочку, связывающую лягушачьи лапки:

– Костик, покапризничать можно? – следовало невин­ное за озабо­ченным «Что ты хотела? У меня тут люди...».

– Можно. Давай.

– Хочу в ночной клуб. Хочу посмотреть, с чем это едят.

– И как ты себе подобный поход представляешь? – Насмешливая улыбка пробивалась солнечным лучом сквозь тучи. Его посетители, на­верное, приободрялись.

– Ну, вечером, часов в одиннадцать...

– Вчера у меня рабочий день начался в семь утра, закончился в два часа ночи. В свободное время – хоть десять клубов.

Снежинка каприза таяла бесследно на язычке пламе­ни озабоченно­сти:

– Господи! Ты поесть хоть успеваешь?

– Конечно! Не волнуйся, питаюсь нормально, завтрак, обед и ужин в одно и то же время – вечером. – Но улыб­ка становилась благодарной.

– А у кого будет язва от такой «регулярности», не знаешь?

– Вот когда будет, тогда и поговорим об этом, хоро­шо?

Сметана обстоятельств затягивала, засасывала как бо­лото.

(Продолжение следует.)