Роман. Продолжение
Счастье бывает разным. Для кого-то счастье – это хорошая машина и квартира, для кого-то – рождение долгожданного ребенка, а для кого-то – перевод в другую камеру следственного изолятора «Кресты». Просто, в разные периоды времени и в разных жизненных ситуациях происходят разные счастливые моменты.
О том, какое Димке привалило счастье – попасть в камеру, где сидят нормальные люди, которые понимают тебя, готовы выслушать и помочь, он осознал к вечеру этого своего страшного дня. Его приняли настороженно, но довольно-таки дружелюбно. Пригласили за стол, угостили карамелькой и налили чаю.
Никаких «маргаринов» здесь не было. Главным был дядя Гена – мужичок лет сорока пяти, внешности непримечательной, простецкой. Говорил тихо, но его все слышали, так как в эти моменты слышно было даже, как муха пролетает.
В Димкину историю дядя Гена не очень поверил: загреметь в «Кресты» за такой пустяк, как угон машины без цели хищения – это надо было сильно постараться. Но, пошептавшись вечером с кем-то возле «кормушки», дядя Гена внимательно посмотрел на Димку и сказал:
- Не соврал. И, правда, история какая-то мутная с тобой, но все так и есть. Думаю, недолго загостишься тут: суд назначат, и уедешь совсем. А вот про то, как жил до сегодняшнего дня в первой камере, расскажи подробней.
Димка, усвоивший главное тюремное правило – «Не болтай!», рассказал скупо о том, как прожил три недели в компании с «маргаринами», как его заставили написать матери письмо, и как неожиданно в день и час «Х» его вдруг перевели из той камеры в эту.
- Кто-то сильно хлопочет о тебе на воле, сынок, - сделал вывод дядя Гена.
- Кроме матери – некому, - ответил Димка.
- Ну, коль так, так береги свою матушку. А здесь ничего не бойся. У нас тут люди живут, не звери. В тесноте, да не в обиде. Живи.
На следующий день после обеда Димке объявили о свидании. Дядя Гена распорядился приодеть его, и Димке презентовали носки, спортивные брюки и футболку. Бритвенный станок одноразовый тоже дали, и мыло. Так что, на свидание он отправился в хорошем настроении.
Лада еще издалека увидела, как он похудел и побледнел, и всхлипнула, а дядя Толя Комар больно сжал под столом ее руку, и сказал:
- Даже не моги разреветься, дочка, а не то выпорю, как папа не бил! Не хватает еще пацана расклевить. Ему и так тут не сладко, – и расплылся в улыбке: за стеклом Димка устраивался поудобнее у стола с телефоном.
Говорили обо всем. О том, как Анна Белова допустила головотяпство, что бабушке про Димку ничего не говорят, что на даче у деда Толи в этом году завались огурцов, а на свою дачу Лада не выбралась ни разу. Про то, как жилось Димке в первой «хате» он рассказывать не стал, чтоб не расстраивать. Сказал только, что сейчас у него все хорошо, что он счастлив, что так все получилось.
- Вы не переживайте за меня, я до суда теперь легко досижу. А больше условного мне не дадут.
- Ты, Димон, главное должен понять, - наставлял его дед Толя. – Урок это тебе. Не зря так вышло, что ты загремел по делу глупому в «Кресты». Урок это тебе на всю оставшуюся жизнь.
- Да понял я, деда! Мне только выйти – я больше глупостей делать не буду!
Прощаясь, Димка прижал к стеклу обе ладошки. Они были у него большие, не детские. У Лады дома целый альбом Димкиных ладошек: ему и года не было, когда она первый раз обвела его пальчики карандашом, с трудом прижимая ручку к листу бумаги. Ладошка получилась крошечная, пухленькая. Потом Димка сам с удовольствием занимался этим, и каждый раз они сравнивали новый рисунок с сохранившимся первым. «Вот вернется домой, не забыть бы, нарисовать ладошку!», - мелькнуло у Лады в голове, а Димку уже подгоняли – свидание закончилось. И Лада не успела сказать ему, что они еще и передачу сейчас ему отправят – начальник разрешил.
Вечером у Димки был бенефис. Во-первых, он должен был рассказать с подробностями о том, как попал в «Кресты». Потом рассказал про деда, про маму. А потом с опозданием ему принесли позднюю передачу, и по камере поплыл домашний малиновый запах, и они устроили пир-горой, и Димка снова ощутил всей кожей, какой он счастливый. И даже толстые тюремные стены не помешали ему чувствовать свою свободу и счастье. Оказывается, можно и в тюремной камере чувствовать себя свободным. Если есть что с чем сравнивать.
* * *
Димка провел в «Крестах» два с половиной месяца. Потом состоялся суд, на котором, как и ожидалось, он получил условное наказание и был освобожден в зале суда.
Едва вышел из «клетки» - зарешеченного помещения для осужденных в зале суда, как попал в объятия мамы и деда Толи. И не мог сдержать слез. А в голове крутилась одна мысль: «Всё! Всё-всё-всё!!! Начинаю новую жизнь, без глупостей! Мама, вон, как поседела за это время! И дед… Сдал как-то дед».
III
«Если бы юность хотела, если бы старость могла…», - говаривала когда-то бабушка Лады. «Юность» хотела, но совсем не того, чего хотели бабушки.
Правда, лозунг молодежи конца 60-х – «Секс, наркотики, рок-н-ролл» был мил и некоторым бабушкам, но больше заокеанским, или европейским, и уж точно – не советским. Большинство из них и бабушками не стали - до конца века не дотянули, так как слишком ноша была тяжела.
В этом лозунге у молодежи новой России акценты сместились, да и понятия немного тоже. Правильней стало говорить «наркотики, тусовка, беспорядочные связи ».
О том, что у Димки проблемы, Лада поняла не сразу. Сын работал, ночевал дома, компаний в квартиру не водил. Ну, бывало, что загуливался до глубокой ночи или до утра, бывало, засыпал прямо за ужином - тупо клевал носом в тарелку. Объяснения всему были простые: «загулял с приятелями», «выпил лишку», «спать хотел зверски – устал на работе».
Потом с работой начались проблемы. Его либо не брали – судимость, как клеймо на лбу, хоть и условная, либо увольняли. Второе Димка объяснял по-разному, но всегда убедительно, так, что Лада верила ему, и кляла на чем свет стоит работодателей.
Потом начались проблемы с деньгами. Димке каждый день нужны были средства. В основном на ремонт машины. Тут Ладу можно было легко водить за нос. Машинка у сына была старенькая, постоянно требовала замены каких-то запчастей, вот он и выдавал Ладе каждый день информацию: то «полетел» подшипник ступичный, то шаровая, то наконечник рулевой тяги. Все это Димка подавал под определенным соусом: не будет машина бегать – не будет вообще никакой работы. И Лада раскошеливалась. То кредит брала, то занимала деньги у Веронички, то тратила на железяки то, что ей давал потихоньку дядя Толя. Впрочем, как потом выяснилось, на железяки тратилось не так много, все остальное спускалось в такую помойку, из которой выхода не было.
Помойка эта – наркотическая зависимость. Лада не успела и глазом моргнуть, как сама стала зависимой от этих наркотиков. Конечно, если бы она знала всё, то не дала бы Димке ни копейки, и пусть бы его машина сгнила вместе с колесами. И он пусть бы пропал без своего «лекарства»!
Впрочем, «лекарством» героин стал не сразу. Сначала он приносил радость. Это было неизведанное ранее чувство, которое нельзя было сравнить ни с чем. Эйфория приносила какую-то призрачную свободу, чувство полета, собственной значимости и всемогущества.
Когда Димка понял, что без этого уже не может обходиться, героин стал «лекарством». И никакой радости он не приносил. Только избавление от чувства тревоги и успокоение на какое-то время. Но он знал, что пройдет это «какое-то» время, и «лекарство» понадобится снова. А потом – снова, и дальше, и больше.
Когда Лада нашла в Димкиной комнате коробочку со шприцем и закопченной чайной ложечкой, она всё поняла. Конечно, он сказал, что это не его коробочка, и он даже не знал, что в ней лежит, но Лада по глазам видела – врет. Врет, и ему стыдно за это. Пока еще стыдно…
Потом, когда она ткнула его носом в синяки на сгибе локтя, он наплел ей про то, что «одна знакомая девочка делала ему уколы от высокого давления», просто он не говорил, чтоб никого не травмировать.
Лада слушала всё это, и ей было стыдно так, что уши краснели. Они оба понимали всё, но в тот момент она ничего не могла, а он ничего не хотел изменить.
Продолжение следует