Как уже было замечено, люди, профессионально подводящие итоги года, — из тех немногих, кто выиграл от событий 2020-го, когда Земля остановилась и разве что не налетела на небесную ось, да и прочих событий хватило бы на десятилетие. Общее мнение таково, что в уходящем году начался или даже уже произошел конец света; но только вряд ли это должно нас удивлять, ведь мы очень долго к этому готовились.
Кто-то и не удивлялся: Стивен Содерберг поставил «Заражение» еще в 2011 году, и 9 лет спустя новостные сводки совпали со сценарием вплоть до деталей, разве что вирус в фильме был ради драматизма более смертоносным.
Благодаря своей непосредственной связи с реальностью, кино особенно чутко реагирует на вызовы/дух времени, а потому давно занимается апокалиптической темой — как минимум с того момента, как появилось ядерное оружие. «Причастие» Бергмана и «Я живу в страхе» Куросавы, для которого атомная бомбардировка была близкой реальностью, — одни из ранних образцов.
Ожидание конца возрастало все прошлое столетие и в XXI веке оказалось прочно встроено в наше мышление, погрузив человечество в состояние перманентной тревоги. Конечно, и религия, определявшая видение мира до недавних времен, предсказывала какой-то конец, но заодно и объясняла, что делать, чтобы войти в царство божие. Идеологи XX века тоже обещали что-то в этом роде: мировая революция — тот же апокалипсис, за которым виднеется горизонт утопического будущего.
Теперь и религия забыта — во всяком случае, мало кто буквально ждет звезды Полынь и четырех всадников, — и мировая революция выглядит сомнительной перспективой. И все растерялись: в будущем, оказывается, нет ничего определенного, а значит, может произойти что угодно.
Есть две основные версии того, как кончится мир, они суммированы в знаменитой строчке из «Полых людей» Т. С. Элиота — взрывом или вздрогом.
Красочные глобальные катастрофы в последнее десятилетие стали гвоздем репертуара мультиплексов — чаще всего разрушают Нью-Йорк, но случается пострадать и другим городам (Москву подрывали минимум дважды — в «Дневном дозоре» и забытом фэнтези «Темный мир»). У сцен разрушений есть архетип в реальности: если Годзилла, атаковавшая послевоенный Токио, была метафорой атомной бомбы, то нападение чудовища в «Монстро» имеет в виду 11 сентября.
Главным же апокалиптическим жанром стал супергеройский комикс. Терроризм прямо тематизирован в трилогии «Темного рыцаря», где Джокер выступает агентом хаоса как такового — разрушения ради разрушения. Бэтмен на своей «войне с терроризмом» не стесняется средств, совсем как Буш-младший. Нормы этики и законности приостанавливаются, ведь угроза мыслится как экзистенциальная.
У конкурентов в Marvel враг приходит извне, буквально из других миров, а ставки подняты еще выше. В первых «Мстителях» дело обходится обычным разгромом Манхэттена, зато в четвертом фильме, подытоживающем сюжетный цикл франшизы, доходит до уничтожения половины всего живого во Вселенной.
Интересно само это навязчивое повторение: мир приходится спасать снова и снова, но конец света невозможно остановить, и на каждом витке все приходится начинать по новой.
Очевидно, что хеппи-энд каждого отдельного взятого фильма — всего лишь маскировка глубокой тревоги, которая лежит в основе этого мрачного сюжета, ведь победы тут, получается, бывают только промежуточные.
Как и весь голливудский entertainment во все его времена, «Мстители» — форма коллективной терапии, в которой требуется проговорить свой страх, чтобы избавиться от него — а точнее, научиться с ним жить. Супергерои, а вместе с ними мы сами, находятся в ситуации Сизифа с камнем. Как пишет Камю в эссе об этом мифе, Сизиф должен осознать, что у него нет другой судьбы, чтобы принять это и обрести (парадоксальное) счастье. Кажется, именно этим занимается франшиза корпорации Disney — учит жить с тем, что за одной угрозой всегда придет другая. Мстители никогда не победят мировое зло, их уютная киновселенная всегда будет в опасности.
Раньше в голливудской апокалиптике бывали другие сюжеты. В эпоху до 11 сентября место внешнего врага часто занимал противник, созданный самим человеком, и восставшие машины «Терминатора» и «Матрицы» стали более важным образом своего времени, чем инопланетяне «Дня независимости» Роланда Эммериха. Конец света чаще представляли в качестве процесса — длительного вырождения, а не одного катастрофического события, как было в постапокалиптических «Безумном Максе» и «Бегущем по лезвию». Эти два фильма, появившиеся в 1980-х, получили продолжение в 2010-х на фоне экологического кризиса.
Важно здесь то, что глобальное потепление — это уничтожение человечества силами самого человечества в результате его естественного развития. Если иметь в виду, что психические болезни современности — это паранойя и депрессия (в противоположность истерии XIX века), то «Безумного Макса: Дорогу ярости» и «Бегущего по лезвию 2049» можно было бы назвать депрессивной версией конца света в противоположность параноидному апокалипсису Marvel. Речь не о сюжетах как таковых, а именно об образах конца света — превращении мира в пустыню. Мир кончится вздрогом, незаметно.
Такой подход, в котором люди сами себя доводят до катастрофы, чаще можно найти за пределами голливудского мейнстрима: у «Мстителей» для депрессии слишком много деятельности и прибауток, и даже в DC, несмотря на напускную мрачность, Бэтмен все же побеждает. Разве что «Джокер» накликивает социальный катаклизм, но у этого фильма ставки скромнее, чем, например, у «Меланхолии» Ларса фон Триера. Причина и образ катастрофического события тут вынесены в заглавие: планету губит тоска главной героини, воплотившаяся в виде небесного тела.
Космическая метафора психического расстройства — жест крайнего индивидуализма, сродни строчке Летова «покончив с собой, уничтожить весь мир».
Но депрессивна не только героиня Кирстен Данст: сам буржуазный дом, где она находится, ее свадьба, с которой начинается сюжет, — какой-то душный декаданс, закат Европы. Все эти люди обречены, и это было бы ясно и без планеты Меланхолия.
Главный в кинопроцессе специалист по апокалиптике (кроме Эммериха, конечно) — Бела Тарр, у которого дело неуклонно шло к светопреставлению еще с «Проклятия» и «Сатанинского танго» и достигло его в последнем фильме венгра «Туринская лошадь». Это тоже депрессия, но другого рода — ощущение злого рока, дурной предопределенности всего. В сюжетах его сценариста Ласло Краснахоркаи мир обречен на гибель потому, что так устроен. «Гармонии Веркмейстера» начинаются со сцены, где главный герой показывает деревенским алкоголикам движение планет, и так нам сразу дают понять, что обсуждаемые в фильме проблемы имеют космическую природу. В отличие от прихотливой астрономии Триера, у Тарра планеты движутся строго по своим орбитам, и вот именно это и страшно.
Логического завершения кинематограф Тарра достиг в «Туринской лошади», где семь дней творения были как бы развернуты в обратном порядке. Во всем современном кино это, пожалуй, самый радикальный способ уничтожения мира, который, впрочем, разворачивает нас к библейской архаике. Более современное звучание придает ему связь с Ницше, к которому отсылает заглавие: философ сошел с ума, когда увидел на улице избиение лошади и эта сцена показалась ему свидетельством обреченности мира.
Но если 2020 год чему-то нас научил, то именно тому, что мир продолжается и после конца света. Об этом были оба «Бегущих по лезвию», особенно вторая часть, об этом снимали режиссеры «медленного кино» 1990-х — как Цай Минлян, чьи нелюдимые герои практиковали социальное дистанцирование и без ковида (на фоне его рудиментарных сюжетов часто происходят дурные знамения последних времен, как в «Дыре» и «Капризном облаке»).
«Заражение» — страшная поначалу, но в итоге оптимистичная версия этой мысли: по сюжету эпидемиологического триллера человечество справляется со смертельной инфекцией. Но вместе с Содербергом самым точным высказыванием о 2020 годе остается роман Мишеля Уэльбека «Возможность острова», где люди сидят по домам и общаются по условному «Зуму», а планета настолько очистилась, что вернулась в доисторическое состояние.
Содерберг — автор для параноиков, Уэльбек — для депрессивных: свой конец света каждый выбирает для себя сам.