(Продолжение. Начало тут - 1, 2, 3, 4. )
Наша с ним правота подтвердилась двое суток спустя:
– ...Сначала меня бабушки задержали: посиди да посиди, – быстрее, возбуждённее, чем обычно, и даже обиженно торопился объяснить он. – Вырвался, заскочил на минуту домой – ребята позвонили: надо ехать. Ну и заехали – машина сломалась, до ближайшего автосервиса – десятки километров плюс выходные! – Ему даже дух пришлось перевести. – Сердишься?..
– Ага. Ужасно. На себя. Не пытайся, всё равно не поймёшь...
Врать он мне действительно не врал: версия совпадала с бледным штрихом той, что автономно, накануне возвращения потерпевших бедствие, мне выдал флегматичный, словно удав, голос по имени Света. Можно было, наверное, покрутить телефонный диск перед отъездом, но подобные нюансы для представителей сильного пола – слишком тонки и научны... Сердиться на природный недостаток нервных клеток в ведающем эмоциями полушарии мужского мозга бессмысленно. Первые слёзы – лучшее, кстати, для женщин профилактическое средство от инфарктов! – тёплым весенним дождём смыли первую боль, первую тревогу, отмыли виноватую фигуру от розовой краски и ощущение оставили, как и положено майскому дождю, радужное: «Откуда такая нежность? Не первые – эти кудри разглаживаю, и губы знавала – темней твоих. Всходили и гасли звёзды (откуда такая нежность?). Всходили и гасли очи у самых моих очей. Ещё не такие песни я слушала ночью тёмной (откуда такая нежность?) – на самой груди певца. Откуда такая нежность? И что с нею делать, отрок...» Из ощущения этого и родилось потрясение: какие прежние губы, звёзды, очи, постели, страсть, усталость, нега? Какие прежние попытки спасти, укрыть, защитить, отогреть. Их не было. Не было ничего, кроме восхитительного чувства идеально чистой белизны, непорочности, девственности собственных души и тела. Дай Бог каждому познать его вкус и прелесть после небезгрешных первых тридцати двух лет жизни...
В этом чувстве можно было купаться, как в живой воде. Сознание отрезвляло: любовь – не дар, а обет, и только смельчак в силах хоть какое-то время жить под её знаком. Трусихой я себя никогда не считала. Но нестерпимо хотелось знать, нуждается ли кто в этом тяжком и сладостном обете, в его светлой радости и столь же светлой боли, в стремлении отдавать всё, ничего не требуя взамен. «Любовь есть боль. Кто не болеет о другом, тот не любит другого. Любовь есть томление; она томит – и убивает, когда не удовлетворена. Поэтому-то любовь, насыщаясь, всегда возрождает. Любовь есть возрождение. Мы рождаемся для любви, и насколько мы не исполнили любви, мы томимся на земле», – у Василия Розанова очень русская философия.
Её, воплощения самоотдачи и самопожертвования, я и стараюсь придерживаться при построении личной картины мира. А вот поступать могу по-разному, иногда удивляя себя саму: слишком уж причудливо смешались в одном организме гены донского казачества, польской шляхты и еврейской интеллигенции.
Однажды, после каких-то незначащих деловых переговоров, просто задержала дыхание и нырнула в омут:
– Константин Григорьевич, ты сладкое любишь?
– Не очень. – Вопрос не удивил. Его, похоже, ждали. – А что?
– Жаль... Думала сделать тортик и позвать тебя в гости.
– Тортики люблю. Особенно домашние, – голос подобрался, точно хищник перед прыжком, завибрировал усмешкой понимания и в очередной раз продемонстрировал, что в его игре я всё-таки была мышкой. – Кстати, я завтра собираюсь забежать.
– Совесть замучила?
– Пара часов свободных наметилась. Только ты с тортом не напрягайся, слышишь? Перебьюсь, не заработал.
С эзопового языка он переводил, но хуже, чем с английского.
По улице гуляли лишь косые струи ливня. Я едва успела засунуть в холодильник кулинарный изыск, сожравший три часа времени и мохнато-нарядный от кокосовой и шоколадной стружки, перемыть посуду и подмести в кухне, когда раздался звонок в дверь. Причёсывалась и натягивала первое попавшееся под руку платьишко уже на бегу, и это не смущало: после пресловутого халата вид был вполне пуританский.
– Бр-р, какой мокрый! Везёт тебе: то пурга, то дождь. Следующим будет град и так, постепенно, переберёшь все виды атмосферных осадков. – Всякая ирония хороша в меру, даже если призвана спасать женщину, которая до одури хочет поцеловать долгожданного визитёра. – Пойдём, горе, на кухню, сушиться. Я только чайник не поставила...
– Всё-таки возилась? Присядь-ка, я сам чайником займусь. – Заинтересованно нырнул в холодильник. – Ух, красавец! Белый и пушистый.
– Как лягушка из анекдота. – Неподдельное восхищение стоило десяти тортов.
– Из какого?
– Моего любимого, который обо мне. Бежит заяц по лесу. Нарядный, к зиме приготовился. Видит: сидит лягушка. Пристал: «Лягушка, а, лягушка? Ты чего такая страшненькая? Зелёная, бородавчатая...» Лягушка обиделась: «Болела потому что! А вообще-то я – белая и пушистая...»
Глянул коротко и внимательно:
– Очень вкусная лягушка. С этими магазинными польскими рулетами не сравнить.
– Тебя часто ими кормят? Бедный! Ну, наслаждайся. Впрок: я не часто на такие подвиги способна.
Улыбнулся на браваду, на вызов, на сквозившую за ними беспомощную радость:
– А сама почему не кушаешь?
– Забыла. На тебя смотрю.
Любую скованность неопределённости способно рассеять удовольствие, испытываемое женщиной при виде того, как аппетитно поглощает мужчина нелюбимые им сладости. Как ловко управляется с чашками-блюдцами. Как лукаво смеётся умными глазами, мгновенно подметив искреннее, неподдельное, ревнивое возмущение хозяйки при виде кошки, уютно устроившейся в кресле на коленях гостя.
«Я тоже к тебе хочу... Как Даша!»
«Успеешь ещё...» – но сжалился, отпустил кошку, забывшую, что она по гороскопу и по характеру – львица, пересел на диван, поближе.
– Устал?
– Ужасно. Целыми днями как белка в колесе по кругу: офис, исполком, Заозёрное – у нас основные точки там.
– Надолго круговерть?
– Думаю, нет. Главное – грамотно войти в сезон. Раскрутим машину на все обороты – будет полегче.
– Хорошо бы. Слушай, да не рви ты так жилы! Говорят, всех денег всё равно не заработаешь.
– Но часть их ведь можно попробовать заработать, правда? Чтобы не считать зимой копейки.
– И чтобы хватило на бабские прихоти? – Меня вдруг именно на прихоть и потянуло, на какую-то подростково-лихаческую проверку на вшивость. – Мне, например, давно, в «Ай Петри» хочется... Пойдём? – Дискотека была самой шумной, крутой и дорогой в городе.
– Староват я для дискарей, и шумно там – не поговоришь по-человечески. Но, если хочешь – пойдём.
– Подумаешь, пенсионер выискался! – я не выдержала, рассмеялась. – Костик, ты что, серьёзно? Ты вообще меня на дискотеке представляешь? Я же там никогда в жизни не была! Равно как и в других барах, кафе, ресторанах и им подобных заведениях! В «Ай Петри» третий этаж, наконец! – Сама я редко комплексую, вваливаясь со своими палками-«канадками», исходя из необходимости, к мэру, к эстрадной диве или телезвезде, но его упорного нежелания комплексовать из-за моих палок испугалась. А он невозмутимо поставил на теме точку:
– Любой ресторан на ваш выбор. Хоть на небоскрёбе, хоть в подвале. Если всё же «Ай Петри», с Галкиным я договорюсь сам.
– Спасибо, я подумаю над вашим предложением! – Теперь мы фыркнули дружно оба, и я поспешила вернуться в собственное естественное состояние. – Константин Григорьевич, если у меня сезон начнётся такой, как нужно, о ресторане можешь до зимы забыть. В прошлом году со всяких гастролей-фестивалей-интервью еле ноги домой заполночь притаскивала.
– Одна? Ночью?
– Когда – одна, когда – с мамой. Но всегда – ночью и пешком, потому что нормальные люди в час-два уже спят, а крутые на иномарках не снисходят до того, чтобы остановиться. Да ещё напсихуешься, пока прорвёшься сквозь «кордон» из охраны к какой-нибудь «звезде», вроде Шуфутинского...
– Работать с ними трудно?
– Первые две минуты. Они же тоже люди в большинстве своём. Привыкнут к необычному корреспонденту – потом, как на ладошке, раскрываются. Сам увидишь. Я с удовольствием мамулю заменю тобой. Хочешь?
– Хочу. Обязательно заменишь.
– Здорово! А пока я похвастаюсь, ладно? Погоди секундочку – и я умчалась за знаменитым своим блокнотом с автографами.
Если какому-нибудь сумасшедшему режиссёру придёт в голову мысль снять комедию о сумасшедшем влюблённом «синем чулке», я предложу в прототипы себя... Мы обсудили, абсолютно совпав во мнениях и пристрастиях, всю эстрадную богему. Мы перебрали по клеточкам весь российский политический бомонд. Мы выяснили, что любим читать одни и те же книги. Но мы ничего не прояснили в отношении самих себя. Или мне так казалось...
Незримые ниточки тянулись от глаз к глазам, от руки к руке, от сердца к сердцу, и можно было спорить до хрипоты и так же, до хрипоты – молчать. И я чувствовала себя больше женщиной, чем, если бы он попытался каким-то образом проявить внимание физическое, как, с места в карьер, пытались это сделать другие мужские особи.
Мы даже попрощались молча.
«Спасибо, малышка...»
«Увидимся?»
«Конечно!»
«Когда?!»
«Я постараюсь, чтобы поскорее...»
Не меньше меня любящая определённость и во всем стремящаяся расставить сразу точки над і мама снова не удержалась от сакраментального вопроса: «Зачем приходил Костя?» Но теперь я знала ответ:
– Отдохнуть.
– Не понимаю, что ты в нём нашла... – Мама вздохнула. Взаимные влюблённости были для нас и основной радостью друг за друга, и основной мукой.
– Если знаешь, за что любишь, то это уже не любовь, а хорошее отношение, –отшутилась привычной фразой Высоцкого. – Я больше хотела бы знать, что нашёл во мне он...
Ощущение девственности, первородности не было обманчивым. Каждым словом и поступком я звала его, усилием воли усмиряя бушующий внутри вулкан, а встречала – робким смущением. Переставала чувствовать себя взрослой, скорее –девочкой, ребёнком. Страсть эмоций «ужасных» и порыв «благодарных» – удивительно разных по своей сути – непостижимым образом соединилась на одном человеке. Быть может, это было приближение к вечно искомой человечеством Гармонии?.. Для неё не хватало лишь одного компонента. «Если любишь, скажи... Женщина жаждет слова...» – веками заклинаем мы, глупые. Зачем? Мысль изречённая есть ложь. Молчание лживым быть не может. Оно всегда – согласие. Или отрицание. Но никогда – ложь.
Ощущение истинной первородности усиливалось ещё и тем, что я, привыкшая наперёд придумывать свои романы, в данном случае наперёд придумать ничего не могла.
Ближе к лету меня снова вычислил вездесущий, как воздух, Галкин и настырно-деликатно зафрахтовал в бесплатное и бессрочное рабство: освещать в прессе все мероприятия, проводимые в городском театре его фондом. В почти ежедневном общении мы быстро перешли на «ты», я привыкла к двойственной Андрюшиной индивидуальности, умильно-ледяному взгляду и манере целовать ручки дамам. Сочувствовала: «Андрюшечка, тебе за столь бурную благотворительность хоть раз, хоть кто-нибудь сказал, что ты – хороший?» «Никто и никогда. Всем постоянно от меня что-то нужно, а похвалить...» – вздыхал он жалобно. Был – сама галантность и предупредительность, увидев в городе, нарушал порой все правила движения, но подбирал и подвозил домой. Однажды притормозил на пороге, ничего не говоря, задержал руку в своей ладони.
– Что такое, Андрей Викторович? Вы хотите зайти в гости?
– Пока нет, спасибо, – стушевался, покраснел и больше при случае у порога не медлил. Вспомнил, что в одной из приватных бесед от имени Кузина залихватски-щедро пообещал купить расстроенному корреспонденту пылесос взамен сдохшего и не поддававшегося реанимации.
На волне памяти о почившем пылесосе я как-то попросила небрежно в сумраке театральной ложи:
– Андрюша, ты бы «афганцам» помог немного. У ребят не клеится с документами на торговые точки – зашились буквально. Я Бобкова месяцами не вижу, пощади девушку.
– Кто им, интересно, помогает, если не я?! А Костя... Хочешь его видеть? Нет проблем, сейчас увидишь. – И исчез бесшумно из ложи.
Костю я услышала лишь вечером. Непривычно злой, даже после шутки «Чем покорная слуга прогневила господина так, что он не пожелал взглянуть на неё?» он не сразу усмирил демона раздражения:
– Да не ты, извини! Этот чёртов спекулянт Галкин – я его прождал час, машина ушла, дело сорвалось, а он решил обрадовать-успокоить: «Иди, там тебя Марина спрашивала!»
– Ты сказал адрес, по которому нужно идти ему?
– Не я. Миша. И нам пришлось сразу уехать – торопились. А что у вас с Андрюхой за отношения? – Ревность была неожиданной, смешной, робкой и испугалась сама себя.
– Чисто деловые. Вот недавно попросил заняться Заозёрным, говорит, одна улица уже два года без электричества мается, бабушек-пенсионерок жалко...
– Это Песчанка что ли? Еще бы ему не просить – он сам там живёт? Хмырь, безответственный на удивление, если я затею с коммерцией брошу, то только из-за Галкина: всё ему трын-трава, блюдёт строго лишь свои интересы и свой кошелёк.
– И клятвенно уверяет, что помогает всем страждущим, в том числе и вам –частному предприятию «Ветераны Афганистана».
– Сегодня уже помог! – он остыл, стал привычно немногословным. – Ты в Заозёрке с кем собираешься встречаться, с Сытником и Романенко?
– Кажется, да. Председатель поссовета и его зам – это ведь они?
– Они. И неплохие, между прочим, мужики, работать с ними можно. А когда поедешь?
– Хотела послезавтра, но ещё не знаю, на чём, – наша «Волга» в ремонте.
– Если утром пораньше проснёшься, я подброшу в посёлок. И завтра вечером перезвоню: вдруг что изменится.
Назавтра уже я, раздражённая и несчастная донельзя, нервно накручивала телефонный диск. Было упорно занято. Наконец прорвался он:
– Как в Смольный... К половине восьмого утра сможешь собраться? Пока поговоришь с ними, я точки проверю, а потом заберу...
– Кость...– я готова была разреветься с досады. –Я тебе звонила эти полчаса...
– Что-то случилось?
– Галкин озадачил: завтра у Володи Кузина благотворительная акция, коляску будут дарить какому-то мальчику-инвалиду. Сказано – на сём эпохальном событии быть.
– Жаль...
– А к трём Андрей сам обязался доставить меня в поссовет...
– Не расстраивайся. Значит, там и увидимся, у Сытника.
– Надо же! В официальных кабинетах мне ещё свиданий не назначали!
Мрачное пророчество Константина Григорьевича «понадеешься на Галкина –провалишь дело» сбылось на все сто процентов: акцию перенесли на выходной, а у Андрея сломалась машина, и в поссовет чуть ли не к концу рабочего дня меня, находящуюся на грани истерики, забрал Романенко на «Мерседесе» брата...
– Следующее свидание я назначу тебе в президентском кабинете, ладно? Всё равно ведь сорвётся! – На следующее утро я не смогла заставить себя перекипеть подальше от телефона: пар требовалось спустить, а самыми большими извергами мы бываем обычно по отношению к самым дорогим людям. – Что делаешь?
– Немножко копаюсь по хозяйству и жду машину. – Он явно не намерен был нервничать по такому ничтожному поводу, как неудачное стечение объективных обстоятельств. – А я тебя вчера искал.
– Значит, плохо искал! – Мир меня не устраивал, хотелось войны, сцены, разрыва, наконец, но действия. – И с чего это вас на хозяйственную деятельность потянуло? Я думала, для этого существует жена...
– Но ведь жена тоже не всё может сделать, правда?
Слово, к которому можно прицепиться, было произнесено.
– Всё-таки – жена? А зачем тогда я? 3ачем тогда с моей помощью действовать ей на психику этим телефонным трёпом? А меня ублажать обещаниями: рестораны, дискотеки, прогулки, дельфинарии... Зачем эти планы?!
– В них есть какой-то криминал? – голос заметно похолодел.
– Я считаю, что да! – тормозить ссору было поздно, продолжать – невыносимо и страшно.
– А я считаю, что пока – не женат! И волен поступать так, как мне заблагорассудится! – Таким резким и тихо-злым я бы его увидеть не хотела. – Это просто гражданский брак, понимаешь?
– Да.
Повисла пауза, а держать её я разучилась...
– Костик...
– Ну?
– Сердишься?
– Нет. За что?
– За разборку.
– Всё нормально.
– Извини. Я больше не буду. Я же не претендую на твой «гражданский брак». – Он хмыкнул, ко мне возвращалось спасительное чувство юмора. – Просто устала. И... Да ладно, мне уже приходилось это первой и самой!.. Я хочу сказать, что ты... понравился мне. И очень.
– Я понял.
– Что значит – «понял»? Когда?
– Почти сразу.
(Продолжение следует.)