25 декабря 1979 года, когда весь католический и протестантский мир отмечал Рождество, Советский союз ввел войска в Афганистан. Так началась продлившаяся десять лет война, которая повлияла на жизнь советских граждан гораздо сильнее, чем принято было считать тогда. Вернувшиеся с войны "афганцы" стали настоящей стихийной силой, которая помогла разрушить уже качнувшиеся основы Советского государства и внесла хаос в жизнь только родившейся "демократической" России.
Современные писатели переосмысляют в своих книгах жизнь того - изломанного войной - поколения. О них идет речь в книгах Алексея Иванова "Ненастье" и "Ёбург".
А писательница Анастасия Миронова, у которой совсем недавно вышел дебютный роман "Мама!!!", описывает афганцев как стихийную силу, которой не мог противостоять никто. Они не подчинялись авторитетам и не могли обуздать свои порывы сами. Они врывались в жизни обывателей с той же яростью, с какой могли бы бросаться в бой.
"У Иванова афганцы - агрессивная корыстная и, главное, прагматичная сила, которая, воспользовавшись вседозволенностью и покровительством коррумпированного государства, делает деньги на людях, просто жует их, как хлеб. А у меня афганцы - сила стихийная, иррациональная, неуправляемая, опасная для всех, не способная держать договоренности, сила, которую никому не удалось подчинить своим интересам. Ни привлечение афганцев к рэкету, ни алкогольные лицензии, ни беспошлинная торговля другими товарами, которую "выбили" для них в 90-е, не смогли сделать афганцев значительным ресурсом, их никто не смог "коммерциализировать" по-настоящему, - пишет Анастасия Миронова.
Сегодня мы публикуем отрывок из романа Анастасии Мироновой "Мама!!!", в котором с афганцами лицом к лицу сталкивается главная героиня - маленькая девочка Саша.
"....Продавщицы вдруг пропали, вместо них откуда-то появились странные, с черными усами и золотыми зубами, мужчины, которые быстро переворачивали столы, раскладушки, накрывали товар или сгребали всё к себе в большие сумки. Это были хозяева! Женщины-торговки, когда их просишь сбросить цену, часто говорят, что они торгуют от хозяина. Ну вот, значит, они и пришли. Какие-то перепуганные. Саша посмотрела наконец туда, где снова послышался голос афганца — там началась суета. Причем люди не кричали, а как-то все вместе бормотали. Торговцы спрятались под навесами своих палаток, за столами и баулами. Многие не успели убрать обувь. Покупатели столпились вдоль забора, между ними и палатками образовался узкий коридор. Все замерли. По коридору шли они. Белобрысый с палкой, железной, тяжелой, на конце крюк. У кого палки, у кого шары на цепочках. Многие были с нунчаками. Саша их раньше видела, дядя Олег с такими ходил. Один афганец держал в руках выломанную из овощного ящика палку. С гвоздями.
— Почем? — подходили они то к одной, то к другой палатке. Ворошили ломами — Саша вспомнила, с крюком — это лом! — товар, ждали ответа, ударяли раз по прилавку и подходили к следующему. И так у каждой палатки. За ними шли еще и еще. Все в одинаковых почти штанах, кто в полушубке, кто в куртке, кто в ватнике. Все расстегнутые, у всех рубашки школьные, значки, как у октябрят, и еще какие-то медали. Подошли совсем близко. Нужно было убегать, но выход перекрыла толпа. Что-то случилось там, в конце ряда, повалились палатки, люди застряли, не могли выйти.
— Почем? — спросил белобрысый и показал ломом как раз на тот стол, где Саша с мамой только что смотрели голубые сапоги. Вместо продавщицы уже стоял коротышка с черной щетиной и золотым зубом. Белобрысый с силой ударил посередине прилавка и спросил еще злее:
— Почем? Поче-е-е-е-ем?
Коротышка посмотрел в его глаза теперь уже зажаренного карася, подумал, присел как бы в поклоне и затараторил:
— Семьсот. Семьсот, дорогой. Все цены честный, мы сами рабочий человек. Всё по семьсот, взрослый размер тысяча. Белобрысый ухмыльнулся. Посмотрел на вжавшихся в забор людей, которым тоже очень хотелось сейчас уйти, но они точно так же были заблокированы, и приглашающе махнул рукой.
— Всё по семьсот. А у того, в черном плаще, вон там… видите, женщина, вон там, в красной палатке, у него по пятьсот. Все размеры. Люди удивились. Одна тетка робко подошла к золотозубому:
— Семьсот? Тот нехотя подтвердил:
— Семьсот.
— Мне тридцать третий и тридцать пятый. Подскочили еще женщины. Одни спрашивали про цены, размеры, другие выбирали.
— Мам, а померить? — запищал мальчик Сашиного возраста в синем пальтишке. Мама толкнула его в бок:
— Дома померишь. Она схватила, как Саше показалось, не два, не четыре, а три сапога и побежала.
— Нехорошо, дорогой. Ты что творишь? Нельзя так с людьми, — пролепетал коротышка. Видно было, что он очень хотел, но боялся выдернуть из рук «покупателей» хоть один сапог. Так и стоял у себя в палатке, сверкая зубами. К нему никто из своих не подходил, потому что возле каждого стола уже были афганцы с палками, ломами, чуть ли не дубинами, повсюду шумела торговля. Сапоги, ботинки, которые еще пять минут назад стоили четыре-восемь тысяч, теперь продавали за пятьсот-семьсот рублей. Одни, в основном женщины, хватали кто что. Другие, будто впаянные в забор, стояли. Мама тоже стояла. Один раз она шагнула вперед посмотреть, что разбирают на столах, но в этой палатке тоже стоял мужчина с золотыми зубами. Только высокий, пузатый, в кожаной куртке. Он так на них с мамой посмотрел, что они сразу поняли: если они у него что-то по ценам афганцев купят, он их потом убьет. Мама шагнула назад. — Берите, тетенька, что стесняетесь, сапожек ведь нет у ребеночка. Всё для вас, — прогнусавил знакомый голос. Борзой пришел! Саша как будто даже обрадовалась. Он был без лома, с одним только своим обрубком, которым сбрасывал с раскладушки обувь, сгребал, сколько мог, и бросал к их ногам. Ее тут же суетливо подбирали другие женщины.
— Потом, потом мерить будешь, — поторапливала старшеклассницу тетенька с пышной рыжей прической и в пушистом зеленом берете, вместе они запихивали в сумки две пары голубых сапог.
— А деньги? — безнадежно спросил торговец, тоже пузатый, но вообще без зубов.
— А мы деньги позже занесем, мы дома забыли. Можно? — ехидно спросила рыжая и уже хотела бежать, но не смогла протолкнуться сквозь толпу.
— Они позже занесут, — прогнусавил борзой и подмигнул рыжей. — Давай, затаривайся, тетя. Тем временем из коротышкиной палатки вышел еще один золотозубый. Высокий, в кожаной куртке с меховым воротником, в белоснежных штанах и белых туфлях. Он был похож на известного актера из индийских фильмов.
— Не, дорогой, так нельзя. Мы же тебе всё давали. Три раза уже в этом году давали. Тебе Махчик за что давал? Чтобы с армянами решал, — он переговорил на каком-то своем языке с коротышкой, который робко высовывался из-под навеса. Белобрысый афганец стоял в окружении еще человек десяти и улыбался. Похожий на индийца торговец уже не так уверенно, а взволнованно быстро-быстро и малопонятно смешным тоненьким голоском и говорил:
— Три раза приходил от армян отбивать, спасибо тебе, а сегодня-то ты чего пришел? Ты к Махчику сходи, он тебе напомнит, за что вам платит. Джума. Всё, отбой сегодня. Белобрысый размахнулся и одним ударом железной палки разломал пополам стол коротышки. Женщины отскочили от обуви и тихо взвизгнули.
— Это у тебя джума, дуканище. А у нас сегодня поощрительные выступления, — хохотал белобрысый. Потом посмотрел на торговца серьезно: — Руки из карманов вынул. Быстро. Из-за спины белобрысого вышел другой афганец со странным, очень коротким ружьем и наставил его на белые штаны. Торговец вытащил руку из кармана куртки и бросил на грязный снег пистолет. Саша слышала, как тяжело плюхнула под ним жижа.
— Дорогой, нет, ты к Махчику сходи, — упирался пузатый с поднятыми уже руками.
— Да лежит твой Махчик давно за капустой, — он показал ломом на овощную часть крытого рынка. — Говорю же тебе, бесплатно сегодня выступаем. Он поднял пистолет и отдал кому-то сзади, потом развернулся к своим и махнул рукой: — Ну всё, добро! Поехали!
Мама с силой развернула Сашу и уткнула лицом в забор, сама навалилась на нее сзади. Саша закричала — больно ударилась о решетку. Мама ослабила хватку, Саша вывернулась и увидела толпу афганцев, которые бежали мимо. Их было так много, что снежная каша под их ногами быстро превратилась в лужу и брызгала из-под ботинок, валенок, сапог, унтов, забрызгивала по колено. Все вжались в забор. На них афганцы не смотрели. Они на бегу громили раскладушки, столы, сносили крыши палаток. Их было много, наверное больше ста. Ничего не было слышно и видно, они ничего не говорили, не кричали — только изредка прорывались сквозь гул и рык отдельные слова.
Кто-то крикнул:
— Припух, бабай? — тут же примерно в пяти или шести палатках от Саши упал на землю человек.
Если кто-то из обычных людей не успевал отскочить, афганцы их толкали, пинали. Саша видела, как одна женщина, когда разломали лоток с детскими ботиночками, кинулась подбирать остатки. Высокий, похожий на огромный мешок мужчина, тоже в ватных штанах, оттолкнул ее и откинул в сторону детские ботинки, которые та хотела подобрать:
— Але, тетя? Губу заворачивай, магазин закрыт.
Женщина от испуга прямо в полуприседе, на корточках, метнулась от палаток. Афганцы еще бежали по их ряду, еще кричали торговцы, еще слышен был треск разламываемых столов, с которых падали в снежную жижу сапоги, ботинки, коробки; те же звуки доносились из соседнего ряда. Пока они стояли у забора и слушали разборки белобрысого с торговцами, Саша видела вдалеке, через решетку, как с рынка убегали люди, кто-то тащил коробки, пакеты. Но не все успели. Сейчас она слышала, как громили другие палатки и там тоже кричали.
Наконец все афганцы перешли вглубь рынка, на ряды с мужской обувью. Толпа стала рассасываться — открылся второй выход. Саша с мамой бросились туда, спотыкаясь об обувь, коробки, обломки столов, ящиков. Один мужчина упал, схватился за колено и стал кататься от боли по земле, остальные через него перепрыгивали. Никто уже не подбирал обувь, все бежали. Вот уже дорога. Саша с мамой выскочили на улицу. Здесь раньше тоже продавали котят. А еще маленьких щенков, шерстяные шапки, варежки. Сейчас никого тут не было, остались только брошенные складные стулья, коробки, щенки и котята. Одна коробка перевернулась, котята расползлись по снегу. Казалось, люди только чудом не наступали на них. Саша побежала к котятам, упала на землю и стала сгребать их под себя.
— Ты куда? Задавят! Задавят ведь! — орала истошно мама, пытаясь оторвать Сашу от земли, но та упиралась.
— Да затопчут! — крикнула мама и со всей силы дернула Сашу за руку.
С рынка неслась на них большая толпа. Саша вырвалась от мамы и стала собирать пищавших, расползавшихся в разные стороны котят. Пять котят, совсем маленьких. Они брали Василису здесь же, на рынке, когда ей был месяц, — эти еще меньше. Мимо бежали люди, задевая их своими пальто, шубами, сумками, один раз Саша упала. Мама не выдержала, теперь уже по-настоящему дернула Сашу и потащила за собой. Саша успела заметить, как высокий мужчина в пушистой меховой шапке на ходу подхватил котят и побежал дальше с коробкой в руках.
— Афганцы! — кричала через дорогу какая-то тетка, видимо, она только сейчас поняла, в чем дело.
Они с мамой бежали до самой остановки, забыв уже про валенки с сапогами. Саша даже не хотела про них напоминать. Лучше она так же привяжет к подошве картонку, чем вернется на рынок. И мама не вспоминала. Они вскочили в подъехавшую как раз «семерку» и доехали до ГАИ. Там им повезло: сразу же вывернула из-за угла их «единица», и они в нее влезли — в выходной давки не было. Саша даже ехала на отдельном сиденье. Штаны были мокрые, и ноги тоже промокли. Она смотрела в окно на огромные трубы ТЭЦ, на чистый, не затоптанный снег, на девочек, которые шли с мамой в красивых розовых сапожках. Смотрела на эту тихую, теплую, почти уже праздничную зиму и понимала, что никогда не перестанет думать про тех котят. И про того мужчину, который их подхватил. Куда он их понес? Добежал ли? Она вспомнила: на нем тоже были такие ватные штаны. И расстегнутая какая-то куртка. Вроде бы кровь на лице. И как будто даже мелькнула на груди маленькая красная звездочка. У нее есть такая. Мама еще в садике рассказывала, что в семь лет Саша станет октябренком. Их будут с цветами принимать на линейке в октябрята, выдадут значки и специальные задания. Всех приняли во втором классе, в сентябре. А Сашу н успели, ей не было еще семи лет. Сказали ждать до третьего класса. Потом их разделили на группы — октябрятские звездочки. И повесили график дежурств. По нему они мыли пол в классе и вытирали доску. У Саши не было значка, но она дежурила вместе со всеми в группе с Анькой, Лилей и двумя мальчиками. Так никто из них и не понял, зачем давали значок. Баба Лиза, когда Саше в третьем классе, уже накануне восьмилетия, наконец вручили звездочку, поздравила ее с получением значка полотера, потому что октябрята мыли пол в классе и вытирали доску.
А еще они песню выучили. Там были такие слова:
Мы — октябрята,
Нет дружней ребят,
На рубашках звездочки
Весело горят.
Ждет нас путь чудесный,
И в простор небесный
По сто раз за вечер
Смотрит наш отряд.
Мама говорила, что потом Сашу примут в пионеры. И даже заранее купила галстуки. Пришла как-то домой с туфлями на вырост и несколькими красными галстуками. Сказала, что они тоже скоро пропадут, а Саша очень неаккуратная, будет свои галстуки терять и портить. Звездочку ей дали в сентябре, а с первым снегом убрали из класса плакат, на котором были перечислены октябрятские обязанности. Алевтина Юрьевна объявила об этом таким голосом, будто все они, ученики 3-го «А», провинились перед нею лично за то, что им теперь можно не носить звездочки. После уроков Саша подошла к ней, долго мялась, но потом через страх спросила, будут ли их принимать в пионеры. «Отпринимались!» — зло ответила учительница. Тем же вечером Саша достала один красный галстук и, прорезав в нем дырки под шею и руки, сделала кукле платье..."
Пишите в комментариях, понравился ли вам отрывок! Мы с большим интересом читаем ваши отзывы на наши книги!