Прямо накануне новогодних праздников я пошла по магазинам за подарками, по московским торговым центрам, и вернулась на девять лет назад в Самару, в отдел с косметикой. Случилась жуткая ностальгия. Как известно, она бывает даже по самым темным временам, которые возвращать не очень и хочется. К ней добавился диск рождественских песен, один на весь мир, стильных, старых и надоевших, которые крутились в каждом отделе в Москве, как и девять лет назад в Самаре, с утра до вечера, на весь магазин, где я работала продавцом-консультантом косметики «Нивея».
Я выучила весь каталог косметики от сих до сих, состав всех кремов, все триста пятьдесят бессмысленных дезодорантов, всю мужскую коллекцию и все бонусы. В офисе рекламного агентства подставные клиенты задавали мне подставные вопросы, вроде «а зачем мне нужен именно этот крем?», «а какой из них подойдет моей коже?», и даже якобы провокационное «а почему эта косметика лучше вон той?» и на все я ответила бодро и весело, как в лагере на табуретке, и мне пожали руку и пригласили в самый проходной торговый центр, в магазин «Рив гош» до тридцать первого декабря.
Но в магазине табуретки не было, и люди ходили резкие и дерзкие. Никто в офисе мне не объяснил, как справиться с этими колюще-режущими отказами, видимо, эти глупые люди думали, что восемнадцатилетние уверенные в себе девочки будут такими же и в бою. Одна, вторая, третья полуживая женщина говорила мне «нет», потом еще раз «нет», потом «нет, я же сказала», и руки мои потели, и улыбка натягивалась сильно-сильно, так, что болело лицо, и ненавидела я этих женщин настолько же, насколько ненавидела и стыдилась себя.
Ох, мое молодое поколение промоутеров, еще неспелое, несмелое, решившееся на это, постигло жестокое испытание.
Ко мне приехала невероятно высокая женщина-супервайзер с новыми пробниками, и на мое «ты мне привезла шестьдесят пробников, а должна была восемьдесят, она ответила «я никому ничего не должна». И ушла.
Потом пришла девочка Оля, надела такую же одежду и встала со мной. Оля переложила все по-другому на полках и пометила листки, как хотела она. Оля не нравилась людям своей настырностью, и мне очень не нравилась, а я вроде как нравилась Оле и даже люди ей по-моему нравились, и еще она так приплясывала под эти рождественские песни, что еще больше меня бесила. Видимо, оттого, что я очень нравилась Оле, она стала называть меня Ющенко. Оля приехала год назад в Самару из Киева. В принципе, кроме фамилии, сходств с тогдашним президентом у нас не было, но Оле, видимо, показалось, что было. А мне нет! Поэтому я молча ненавидела Олю.
Потом к нам приехала моя любимая невероятно высокая женщина — супервайзер с новыми пакетиками и коробками. Оля, пока женщина шла к нам, шепнула мне на ухо, что, кажется, это большая рождественская елка.
Оля сказала елке, что она должна пойти обратно в офис и привезти еще пробников. «Я никому ничего не должна» — сказала елка. Тогда Оля сказала, что она расскажет начальству. А елка сказала, что пусть хоть президенту рассказывает (видимо, Ющенко), а я ухожу отсюда. А Оля набрала номер главного мальчика, и через час елка пришла обратно и вывалил нам в два раза больше пробников.
Тогда я влюбилась в Олю.
К Оле уходили люди от стенда гарньер, и даже от стенда лореаль, что считалось совсем уж шарлатанством, но это у продавцов, а у меня — магией. Но хуже всего, что Оля говорила «давай, Ющенко» и толкала меня к лореали, и мне приходилось идти, и потеть еще втрое больше, но стоило раз, два победить, посмотреть в глаза женщинам в шапках из писца, помучиться, пока они снимают очки, протирают их, кивают и делают шаг к нашему стенду, и Оля еле заметно поднимала палец вверх, и рождественские песни вдруг не так уж и раздражали.
Потом мы заполняли их корзины доверху, дарили им подарочки, пробнички, издевались за глаза и смеялись, таскали все, что можно, домой, делали самолетики из листовок и кидались ими в продавцов. Мы стали одним большим чудовищем.
Через два дня вместо Оли на смену пришла елка. Снежная, пышная, самодовольная, встала у стенда и сказала, что Олю уволили, что Оля доигралась, что Оля не знала, с кем имела дело. А потом елка сказала мне: «че стоишь и смотришь? Иди работай».
И я промолчала и пошла работать.
И елка выложила мне пять пробников и ушла.
И я ей ничего не сказала.
И опять заиграли эти невыносимые рождественские песни. И все надели обратно свои рожи, надели обратно свои бегающие глаза для бессмысленного выбора между шилом и мылом, и бродили по магазину, а я бродила вместе с ними у стенда «нивея» и переставляла туда-сюда шампуни. И то и дело оборачивалась, потому что у стенда «лореаль» стояла уже час женщина, которая никак не могла уйти и страшно меня раздражала.
Это была самая угрюмая, самая унылая женщина на свете, наверняка училка из богатой школы, стояла невероятно долго, настолько долго, что в своем идеальном мире я успела несколько раз продать ей все наборы, мужскую коллекцию и дворнягу у входа в торговый центр, которую мне было очень жалко.
И вот когда я переставила шампуни в десятый раз, я все-таки к ней подошла. И заметила, что не такая уж она и угрюмая. И выбирает она, видимо, крем. И тогда я спросила, для кого. А она ответила, что для себя. И тогда я заметила, что руки мои не очень-то и потеют. И предложила ей свою помощь. А она сказала «нет, спасибо». Тогда я выдохнула, помолилась на Олю и рассказала о наших невероятных подарках к новому году. А она сняла очки , закатила глаза и сказала самое громкое «спасибо, не надо» в мире, такое длинное, что туда уместился даже мат, и некоторые из этих слов были посвящены мне, чтобы мне было очень-очень стыдно за свою назойливость.
Но мне не было стыдно. Впервые в жизни.
И улыбнуться ей было совсем не больно, и сказать «хорошего выбора, с наступающим» было даже приятно, и я ушла обратно переставлять шампуни, но переставлять уже было бессмысленно, поэтому я просто подходила к людями и предлагала им помочь с выбором.
Было тридцать первое декабря и почти новый год. Угрюмая женщина ушла с лореалью, а другие угрюмые и не очень женщины ушли с гарньерами, а еще некоторые женщины ушли с нивеей, а я ушла с Олей, и никогда больше не работала продавцом-консультантом, и Олю я никогда больше не видела.
Призрачная, светловолосая, наглая, дерзкая Оля иногда до сих пор поднимает палец вверх, и говорит мне «давай, Ющенко», или шепчет мне про елки и показывает пальцем на людей, и Оля переехала со мной в Москву, и так она и живет со мной, Оля, я даже не знаю ее фамилии, Оля, Оля, Оля, и в каждой невыносимой рождественской песне в Москве — Оля.