У нас в школе была изо дня в день очень банальная история. Двоечники получали двойки одним и тем же способом. Выходили к доске и молчали.
Даже если это был очень сложный урок. Очень сложный параграф. Очень страшная училка. Вариантов вспомнить, подслушать ответ не было. Был вариант только получить ведро позора. Но условного Иванова это не останавливало.
Условный Иванов из года в год выходит к доске и молчит.
Училка Марианна Владленовна водит карандашиком по журналу, уже наперед зная, что пойдет Иванов. Уже наперед она знает, что Иванов ничего не знает. Уже наперед она знает, что она нарисует ему двойку карандашом. А в конце четверти, и это тоже знает училка, когда мама Иванова опустит Иванову голову под углом максимально стыдливым, придет к училке и скажет, что они обязательно возьмутся за эту голову, Марианна Владленовна поставит ему тройку. Наперед, конечно же, зная, что Иванов ничего не выучит и не возьмется за свою голову. Что ничего путного из Иванова не выйдет. Что Иванов либо станет алкоголиком, либо, в крайнем случае, завхозом в этой же школе, что не помешает ему быть алкоголиком.
И вот она все это знает, но вызывает Иванова к доске. Говорит – Иванов – к доске. И тогда Иванов делает ход конем, который должен обязательно его спасти, хотя бы в этот раз.
Он читает первую строчку в параграфе. Запоминает, выходит, и цитирует ее дословно, с причастными и деепричастными оборотами.
«Стремясь расширить свое влияние на Балканах, Николай первый ждал удобного повода для окончательного разгрома Турции».
Ну и все. Дальше начинается молчание и пустота.
Иванов никогда не скажет, что он не выучил. И вообще, Иванов не скажет правду, как и не скажет ее Марианна Владленовна. Это очень хорошая пьеса – школа – потому что в ней максимум подтекста. Большая бездна страданий, соплей, бессонных родительских ночей, ошибок воспитания, ошибок обучения, ошибок мировоззрения и вообще сплошных ошибок в одной маленькой пятиминутной пустоте. Что говорит Иванов, если бы он мог сказать? Он говорит - не выйду, рассказывать не буду. И завтра не буду, и послезавтра. Да и вообще я рассказывать ближайший год ничего не буду. И до одиннадцатого класса не буду. Учиться я не хочу. Отстаньте от меня. Ничего все равно у вас не выйдет. Мне не нравится история и я не хочу ее знать. Плевать я хотел на Николая второго. Или первого. Какая в них разница?
Так длится молчание. Но Марианна Владленовна выше этого молчания. Выше и сильнее. И после фразы Иванова со всеми причастными и деепричастными оборотами, подождав, Марианна Владленовна задает самый частый вопрос учителя истории, и самый частый вопрос за свои пятьдесят два года жизни: «Дальше что было?».
Все, ничего интересного больше не произойдет. История закончилась. Зрителям нравится эта комедия, поэтому за партами все ржут. Иванову, естественно, стыдно, но он никому об этом не расскажет. И Марианна Владленовна никому не расскажет о том, что ей хорошо от того, что Иванову стыдно. Потому что Иванову должно быть стыдно за то, что он не знает, что было дальше. Поэтому она и ждет. Она все-все превсе знает, что будет дальше, но она все равно ждет.
Качает головой, вздыхает, идет домой, идет на работу и ждет. Так идет жизнь.
Мать Иванова радуется нарисованным тройкам. И ждет, что Иванов исправится. Ждет, что ее муж начнет зарабатывать деньги.
Муж ее ждет, что начнет зарабатывать деньги. Ждет, что его полюбит начальник.
Начальник ждет проститутку в кабинете.
Коля ждет Олю в отделе меха полтора часа.
Мальчик ждет конструктор на новый год.
Молодой танцор ждет славы и признания.
Собака ждет хозяина двадцать лет.
Бабка из соседнего подъезда ждет смерти.
Марианна Владленовна ждет, что там дальше было, после окончательного разгрома Турции, пятьдесят два уже года.
И говорит: «ну что, двойка, Иванов». А Иванов протягивает, каждый раз, каждый день одно и то же: «да почемуууууу»?