Мужик сидит напротив меня и жует манты. Жир бежит по жирному подбородку и капает на жирные коленки, аж скулы сводит. Мне в лицо лезет сначала мешковина, а потом «ой, извините» - это на плечах Адидас плывут баулы по всему вагону. Поезд Москва – Бишкек это как раз баулы и в основном все. Паспорта перед посадкой не проверяют. Санитарный зон вообще нет, и биотуалетов тоже, нам, конечно нравится, но не нравится. Пахнет ненашестью. Мы с Костей сидим и тупим в телефонах, даже голову страшно поднять.
Баулы плывут с какой-то стати к нам на верхнюю полку. Большая тетенька с золотыми зубами велит маленьким киргизам класть ровнее и даже нас не спрашивает. На самом деле это мы не возражаем.
А тетенька нам говорит: «Скажете, что это ваше? Там ничего, игрушки детские».
Мы молчим и переглядываемся. И мужик жует беляш и тоже молчит. Свой, видимо.
Да ладно? Прямо детские игрушки? А вдруг там не игрушки? Черт его знает, что вы там перевозите? Морды у вас хитрые, откуда вы взялись вообще? Может, там наркотики? Может, там организация, запрещенная в России? Может, там бомба?
Я уже пишу в фейсбук. А Костя вдруг говорит: «Нет. Не скажем».
А тетенька такая: «Да тут игрушки. Тут ничего нет, игрушки. Скажите».
А Костя опять говорит: «Нет. Не скажем».
Я сижу и горжусь им. Думаю, какие мы дерзкие, классные, не скажем и все. Тетенька уходит.
Вслед за тетенькой плывут еще два баула и опять падают в нашу плацкарту. Видимо, чтобы мы не расслаблялись. С баулов падает на пол мальчик, русский, худой и очкастый.
Говорит: «А можно я вам тут положу на полочку мешочек? Я вам тут его положу, а утром заберу, в пять утра, в Рузаевке. Ну, его заберут. А вам не надо ничего делать».
А Костя спрашивает: «У вас там игрушки, наверное? Детские?».
А мальчик говорит: «Да не, там рясы».
И отворачивается, чтобы по телефону ответить: «Да, Отец Сергий. Шестой вагон. В пять утра. Рузаевка, да».
Да ладно? Прямо таки рясы? Отцу Сергию? А вдруг отец Сергий – это Серега Косой, рецидивист? И он придет и нас всех перестреляет? А потом придет организация, запрещенная в России? А потом бомба взорвется? И наркотики найдут? И нас в тюрьму посадят?
И Костя ему опять говорит: «Нет, забирайте».
А он говорит: «Да ладно вам, жалко, ну, там батюшкам одежда, бог вас благословит!»
А мужик с жирными руками доедает манты и говорит: «Положите, положите».
Мы молчим и утыкаемся в телефоны. Ладно, думаю, не просили же сказать, что это наше. Можно не бояться. Можно спокойно спать. Не страшно же. Лежат там наверху и скрипят, как и весь еле живой поезд.
Мне снится, что в вагон заходят батюшки и ножами режут баулы. Я им говорю, рясы ваши на другой полке, а они говорят, да нам игрушки нужны детские, открывают баулы, достают пакеты с кокаином, забивают кокаином кадила, идут в начало вагона и читают молитву, освящают спящих. Потом возвращаются, освящают нас. Поезд останавливается. Батюшки шепчутся. Тыкают пальцами, спорят. Пять утра. Появляется проводница, припухшая. Поднимает мальчика с полки за шкирку, он ничего не поймет, ищет очки. Рузаевка. Я им опять говорю: ваши рясы вот здесь. Они меня крестят, благодарят, мальчика благодарят, забирают рясы и уходят. Кокаина нет. Жирного мужика с жирным подбородком тоже.
Поезд опять трогается. Пять утра. Теперь их всего-навсего два осталось.
Мне снится, что в вагон заходят менты, тыкают пальцем в мешки, забирают нас вместе с мешками, а поезд останавливается в раю. Мы выходим, а там батюшки с кокаиновыми кадилами. А менты нам говорят: скажите, что это ваше, а то мы в рай не попадем. А Костя говорит: «Это не наше» .
А менты спрашивают: «А чье?». А Костя отвечает: «Я не знаю». Менты уходят. Потом возвращаются с проводницей и маленькими киргизами. Они забирают мешки и исчезают навсегда. И никто не знает, что с ними стало, и я наконец-то засыпаю.
Десять утра. Полки пустеют, вагон пустеет и никого нет. Уже Сызрань. Нас не заберут в тюрьму и бомба не взорвется. От нас отстали.
Костя открывает пельмени. Они воняют.
Мы сварили их вчера и думали, что они не протухнут. Но они протухли.
Нам наконец-то спокойно, но хочется есть. А поезд почти пустой. Соседей нет. Безысходность, ехать еще шесть часов.
Бежит тележка. И опять тетенька, такая же, как все, с золотыми зубами.
- Манты, говорит, будете?
Да ладно? Манты? В поезде? А может, они из собаки? А как вы их готовили? А мужик не их ли вчера ел, от него воняло? Вы же даже руки не моете? Какие там перчатки? А тесто из чего? Вы их в прошлом году сделали, а теперь греете и всем раздаете?
А Костя ей говорит: «Нет. Не будем».
«Свежие, тепленькие».
И стоит, смотрит. Мы молчим. И тетенька тоже молчит и уходит.
Я бегу за тетенькой, голодная и злая, она успевает пройти еще два вагона, мимо этих киргизов, странных, молчаливых. Прибегаю к женщине и спрашиваю:
А у вас свежие? Манты?
«Свежие, сегодняшние».
Я говорю: «Давайте шесть штук. Ой, только деньги забыла, сейчас сбегаю».
А она мне говорит: «Да ладно, я вам сейчас принесу, не переживайте, деньги отдадите».
И приносит через пять минут манты. На тарелке, с вилками и ножами. И салфеточки на тарелке лежат. И манты жутко воняют: востоком и заботой. И мяса в них навалом, и лука, и тесто толстое, теплое и домашнее.
И стоят они сто рублей шесть штук.
И наелись мы до отвала и не ели до вечера.
А пельмени выкинули.