"Конечно, есть и развлеченья:
Страх бедности, любви мученья,
Искусства сладкий леденец,
Самоубийство, наконец."
(Георгий Иванов)
Аналитически о танатическом.
Когда речь идёт об аналитической философии, то на ум сразу приходят определенные тематические кластеры: «сознание», "ментальная каузальность", «этика», «свобода воли», «философия языка», «модальная метафизика», «проблемы познания», «онтология математических объектов». В первом приближении это даже справедливо, ведь наукометрические данные говорят о приоритетных для философов темах через статистику: через общее количество публикаций на конкретные темы и через количество цитат и ссылок на статьи из определенных топиков.
По моему же глубокому убеждению (и я в нём не шибко одинок), словосочетание «аналитическая философия» - ляпалиссиада. Строго говоря, нет никаких «континентальной» и «аналитической» традиций, а то, что мы именуем аналитическим стилем и есть философским подходом.
Да, случилось так, что определенные темы у аналитиков непопулярны, а некоторые переживают свой рассвет, но это контингентное стечение обстоятельств, которое не зрится мне хоть сколько-нибудь устойчивым трендом в исторической перспективе. Сколько было так называемых «поворотов» в так называемой «аналитической философии»? – к непосредственному опыту, к естественной науке, к языку, к метафизике, да к чему угодно. Онтологические и теоретические допущения пересматриваются регулярно, однако важен сам аналитический метод.
Анализ подразумевает раскладывание проблемы на составные части, учёт всех аспектов, следовательно, совестливый и ответственный подход к исследованию. Аналитическая философия предполагает интеллектуальную честность, интеллектуальную открытость, интеллектуальную скромность, интеллектуальная смелость – внятное формулирование своих концепций, согласие участвовать в «академическом соревновании» на лучшую проработанность теории, готовность быть раскритикованным и уличенным в ошибках, игру по правилам, которая предполагает внешнюю проверку качества работы. Это и есть аналитическая философия, вернее просто философия, а всё прочее "любомудрие" за её пределами – авторитарные секты со своими гуру-теоретиками.
Тематический регион, который Вам интересен, собственно, не так и важен, если Вы можете доказать, что о нём можно говорить содержательно, обоснованно, с аргументами, и если Вы при этом готовы пройти через каление в «горниле критики», то можно браться за самую экстравагантную тему. Чтоб продемонстрировать справедливость этой тезы, я порассуждаю «аналитически о танатическом» . Моя статья посвящена концептуальному анализу самоубийства. Быть может когда-нибудь я возьмусь за ещё более диковенный и спекулятивно-претенциозный проджект и попытаюсь сделать выводы о возможных послесмертных участях, основываясь на разных метафизических подходах, позициях по вопросу сознания и взглядах на проблематику тождества личности. В духе аналитической теологии выстрою рациональные основания верований в загробное существование вне дискурса теистических религий – есть же «бог философов», может и поспекулируем на тему «загробности философов». Но в этой работе притязания скромнее, чем в конструировании «аналитической квазисотериологии», возможные варианты которой можно было бы сформулировать исходя из сильных интерпретаций фунционализма, панпсихизма, космопсихизма, микропсихизма, нематериалистического материализма и т.д.
В массовой культуре сама смерть воспринимается как предмет «философии», которая, мягко скажем, далека от аналитической строгости, «философии», которая больше о тёмном, бессознательном, со «слизью и щупальцами», которая именует себя «критической» или «философией подозрения», а в последнее время - «спекулятивной».
Уважаемые аналитики неохотно пишут о смерти, а те мыслители, которые о ней много высказываются – до мозга кости континентальны, что и позволяет им до безобразия широко трактовать понятие «смерть», не беспокоясь о ясности, обоснованности и внутренней стройности своих построений. Я же хоть и не уважаемый, но всё-таки аналитик, поэтому поанализирую над самосмертием, чтоб показать, как можно приходить к неожиданным, но в тоже время достаточно аргументированным и обоснованным заключениям даже в вопросах, которые максимально отдалены главных фронтов академической аналитики, попутно также постараюсь усладить Вас изобразительными полотнами и разухабистыми стишками на схожую тематику, дабы Вы не заскучали при чтении.
Телос и Танатос.
"И на путь меж звезд морозных
Полечу я не с молитвой,
Полечу я мертвый грозный,
С окровавленною бритвой."
(Велимир Хлебников)
Самоубийц хоронят скраю погоста или вообще на отдельном участке, на церковной же территории хоронить суицидников издревле возбраняется. Они лишены отпевания, панихиды и сорокоуста, по ним непринято публично скорбеть. Если метафорически описывать кладбище как тюремную зону, то с позиции авраамических религий, которые её "держат", самоубийцы являются кем-то вроде "обиженных", лежать рядом с ними порядочным православным типа западло – так мне объяснил мой дедушка, когда я, будучи малым ребенком, спросил у него, почему несколько могил располагаются отдельно от основного кладбищенского пространства, - очень точная у него была аналогия, я бы и сам лучше не объяснил.
Однако, с другой стороны, сложно найти более почитаемых в обществе людей че те, которые сознательно себя умертвили, исполняя свой профессиональный, военный или гражданский долг. Как известно «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих» (Иоана 13:15, Новый Завет). Как пишет Марк Неоклус: «Известно, что павший солдат стал во всех европейских странах иконой, принесшей домой смысл войны, символом поклонения предкам, что составляет важнейшее измерение националистической политики.» [1, C.142]
Почему получается так, что сознательное решение умиреть, с одной стороны, может осуждаться и презираться вплоть до отказа хоронить людей на общем цвинтаре , а с другой - торжественно мемориализовываться через сотворение памятников, построение музеев, называние улиц, увековечивания в произведениях искусства и вспоминание на ежегодных церимониальных мероприятиях?
"Я трудно живу в этом городе непостижимом,
Пытаясь простить из последних младенческих сил,
Они убивают цветы и приносят любимым,
Когда б я друзьям убиенных друзей приносил.
Они говорят: это смерть. Мол, такой и такой я ...
Они и не знали, наполнив всю жизнь суетой,
Что счастье - гармония жизни - мгновенье покоя.
А смерть - это вечность покоя и вечный покой."
(Геннадий Жуков)
Если Вам кажется, что общественная мораль в вопросе отношения к решению оборвать свою жизнь непоследовательна, то анализ может помочь нам вычленить решающие нюансы, которые смогут либо развеять подозрения, либо окончательно подтвердить опасения.
Представьте себе землемера, который шагами считает площадь какого-нибудь земельного участка и часового, что чеканит шаг от пункта А до пункта В – если в силу темноты не видеть специфицирующих внешних особенностей этих господ, то взирая лишь на механические движения силуэтов можно перепутать их занятия. Или если вы биологический мужчина и при этом когда-либо пытались мастурбировать в ванной под амфетамином, то будьте уверены, глядя на этот процесс, любой человек счёл бы, что вы скорее занимаетесь мытьём интимных мест, нежели онанизмом. Эти примеры могут служить иллюстрацией того, что бихевиористический уровень анализа невсегда достаточен и удовлетворителен для дедуцирований фактических положений дел, связанных с деятельностью людей. Быть может и под визуально явленым самоумерщвлением в случае самопожертвования и в случае суицида также могут скрываться разные типы деятельности, ведь мы дали примеры того, что так может быть. Давайте же разбираться.
Типологизировать решения о прекращении своей жизни методологически спекулятивно, но также и практически необходимо (спасибо Дюргейму за идею [2]), поэтому оптимумом будет приход к самому минимуму типов.
Юристы, говоря о причинении смерти, различают «murder» и «killing». «Killing» - всякое умерщвление, «murder» - неправомерное умерщвление, т.е. «убийство». Допустим, чтобы отделить героев от самоубийц можно транспонировать эту дистинкцию на проблему самоубийств, задав критерий различия в телеологических категориях «цель»/ «средство».
Часто так и делается, чтобы указать на то, что умертвившие себя люди с целью самопожертвования в своём намерении не стремились к смерти, поскольку она была лишь сопутствующим неизбежным последствием тех действий, которые были единственным средством для достижения иной цели.
Кто-то мог бы выступить против менталистского словаря, заявив, что ментальная каузальность не имеет места в мире, однако даже если и настаивать на онтологической редуцируемости ментального к физическому, то эпистемически редуцировать ментальное не получается, т.к. это препятствовало бы возможности реализовать коммуникацию между людьми, которая по факту была, есть и будет пока люди являются биологическиим видом, которому присущ социальный образ существования. Поэтому телеологию не элиминировать чисто в силу прагматической необходимости.
Итак, пусть есть self-murder и self-killing, то есть "самоумерщвление" и "самоубийство" (- в дальнейшем мы и будем использовать русский вариант). Именно с ними будет связана ассиметрия в этическом отношении, когда речь о суициде и самопожертвовании. Саможертвующий человек не ставит себе за цель смерть, когда самоумертвляет себя, она для него является средством для достижения иной, благой цели, тогда следует допустить, что для человека, рвущего с жизнью в момент свершения суицида сама смерть выступает целью.
В связи с этим архиважно отметить, что самоубийцами должны считаться не все решившие расстаться с жизнью люди, а только те, кто осознанно принял решение лишить себя жизни ради самого лишения, лишь те люди, у которых последним интенциональным объектом в намерении была смерть. Самоубийство - это когда смерть свершается над собой ради неё самой, только когда смерть - самоцель; если же смерть - средство для достижения другой цели, то такое самоумерщвление не есть самоубийство. Таким образом, к примеру, солдат, что взрывает себя ради уничтожения врага, не является самоубийцей, хоть и является самоумертвителем, и его не только можно хоронить со всеми, но и должно хоронить с почестями.
Самоубийство это именно что преследование смерти, а не просто готовность расстаться с жизнью. Самоубийство это не всякое самоумерщвление, но только такое, за которым ничего более не стоит, оно является предельной телеологизацией смерти. Едва ли мы заподозрим человека, который пошел на ликвидацию ядерной катастрофы в том, что он самоубийца, даже если он понимал, что идёт на верную смерть.
Главное, что мы можем отделять людей, которые отдали жизнь за что-либо от самоубийц по телеологическому критерию. Мы можем знать, что среди умертвивших себя людей без сомнения есть несамоубийцы. Речь о том, что люди не являются для нас самоубийцами, если мы полагаем, что они согласились бы, будь у них такая возможность, достичь поставленной цели и при этом не умереть. Таким образом, как уже было сказанно, мы можем знать, что не все умертвившие себя являются самоубийцами. Но настолько безупречен данный интенционально-целевой подход для защиты стройности и внутренней последовательности нашей моральной избирательности. Мне мыслится, что телеологический критерий так силён, что сама реальность существования самоубийц, при условии его принятия, стаёт весьма сомнительной.
А если подумать, то есть ли самоубийцы вообще?
"Я думаю чаще о смерти,
Отчасти о смерти как чаще,
Как вдруг глотну с чаши последней,
Отчалю, осмелюсь однажды"
"Я отослан к тиши,
За широкий завес,
Ну а после и жизнь
Заживет как порез."
(Василиан Хонт)
Да, действительно, мы можем знать, что среди умертвивших себя точно есть несамоубийцы, но можем ли мы точно знать, что среди умертвивших себя есть самоубийцы? – это действительно вопрос.
Самоубийцей можно назвать человека, который уходит из мира, не имея сознаваемого намерения что-либо изменить этим уходом в самом мире, человека, который не инструментализирует смерть, а несамоубийца (самоумертвитель) это тот, кто в своем воображении моделирует каузальную роль своей смерти, мысленно закидывает эффект от смерти в длящийся после неё мир. Если мы соглашаемся с таким делением, то тогда возможно в мире нет ни одного самоубийцы, а каждый покончивший с собой умертвил себя ради достижения какой-нибудь внешней по отношению к смерти цели, однако ответить на этот вопрос доподлинно невозможно. В статье «Смысловая типология суицидов» [3, C. 4 ] И.А. Кудрявцев выделяет разные мотивационные типы суицидов, но все они так или иначе имеют внешний по отношению к смерти телос (цель). Чистый телос самой смерти должен определяться как немотивированное ничем внешним стремление столкнуться с тем, чем смерть для нас есть - невозможной для воображения неизбежной участью, которую человек может лишь приблизить, если наберётся смелости.
А было ли хотя бы раз в истории, чтоб человек из чистого интереса решил встретить смерть, не будучи мотивированным чем-то внешним, то есть убил себя из желания "эмпирического исследования самосмертения" (неважно насколько эта корректная формулировка, важно то, была ли у кого-то такая мотивация)?
Быть может "самоубийство" имеет интенционал, но не имеет экстенсионала. Есть ли подлинные (в сильном смысле) самоубийцы - знать невозможно, но то, что есть несамоубийцы, которые умертвили себя - это очевидно. И, скорее всего, почти все или все, кто умертвил себя, таковыми и являются. Типологизация самоубийц дело безблагодатное, но вынужденное, оно всегда дико спекулятивно и продиктовано прагматической нуждой.
Однако телеологический критерий продиктован самой нуждой оценивать инаково, в сравнении с прочими самовыпилами, моральный статус героического самопожертвования и выделять его среди других актов автоокончания как благое действие. Если бы мы не признали телеологический критерий, то пошли бы прахом наши моральные интуиции, ведь то, что общество никогда не откажется от героизации людей, добровольно умеривших за других – это дескриптивный факт. Люди не перестанут восхищаться теми, кто жертвует собою ради них, да и какой резон был бы перестать, ведь и эволюционно такие саможертвующие герои ценны для популяции, и символически, платя своей жизнью за жизнь других они демонстрируют свою «экзистенциальную платежеспособность», они демонстрируют, что они «право имеющие», они сами решают кому жить, а кому - уметь. Если человек пожертвовал собою, то он показал, что он способен на плату своей жизнью за другого (так могут далеко не все, это выделяет жертвующего среди прочих), а умирая ради спасения нескольких человек, жертвующий собой и вовсе показывает, что его жизнь стоит несколько жизней, он показывает это самим актом платы, значит его жизнь становится дороже и ценнее в момент отдачи – так выглядят «символический обмен и смерть» героического человека, экстремального альтруиста. Такие люди заслуживают морального и эстетического признания в наивысшей форме, заслуживают заботы об их семьях, об их детях, в которых экземплифицированы их гены, заслуживают они и мемориализации их биографии и их образа в веках, они достойны почитания и восхищения. Для отделения их от прочих самоумертвителей нам необходим телеологический критерий, который, однако, чреват крайне неожиданными следствиями.
Принятие телеологического критерия для отделения героев, которых мы всё равно будем даже на эмоциональном уровне воспринимать как благодетелей приводит нас к самому неожиданному результату - разрыву с обыденным дорефлексивным постулированием бесспорного существования целого класса объектов "самоубийцы". Ведь встаёт резонный вопрос о том, насколько вообще смерть бывает самоцелью (в прочих случаях).. и бывает ли вообще. Забавно, но гипотетическими труЪ-самоубийцами могли бы быть лишь "охотники" за самой великой тайной, рафинированные "танатогносты", которые, сочтя мир просто неважным, хотят встретить смерть из чистого интереса к ней, ведь все иные-прочие суицидствущие так или иначе инструментализируют смерть либо в способ избежания нежелаемого состояния в мире, либо в средство достижения приемлемого положения дел (разница между этими «либо» на наш взгляд номинальная, т.к. описывает по сути одно и тоже). Гносеологическое описание здесь условно, для пафоса, ведь можно сказать, что гипотетический самоубийца хотел бы не "познать" смерть, а, к примеру, "столкнуться" с ней, или "расствориться" с ней - неважно, это формальности, главное, чтоб он не ставил себе никакую внешнюю задачу, которую смерть должна решить, такой человек не должен быть ничем мотивирован, кроме как стремлением умереть без сознаваемого им внешнего по отношению к смерти мотива.
При должной же интеллектуальной честности мы должны признать, что едва ли в ординарных случаях негероического самоумерщвления сыщутся люди, которые бы умертвили себя ради самой смерти – такая мотивация мыслима и возможна, но просто у нас нет подтверждений того, что кто-нибудь когда-нибудь убил себя из интереса а-ля «как это будет». Даже в ритуально-мистических целях представители экстремальных культов убивают себя с предварительным вчитываением в смерть какой-то разумеемой перспективы, приписываемого ей внутреннего содержания, которое представители подобных культов полагают в ней отнайти. Смерть для них переход, средство для получения существования на новом уровне. Если взять менее радикальный пример, то у буддистов нирвана хороша тем, что она противопоставлена бытию, которое суть страдания, т.е. утилитарная инструментализация исчезновения присуща их учению. Всех в той или иной мере не удовлетворяет нечто, чего они хотят избежать или притягивает то, чего они хотят достичь – и всё это посредством смерти. Поэтому герои «спасают» не только живых, но и негероически убивших себя мертвых – рядовых суицидников, "на своих спинах" они "выносят" их из класса «самоубийц». Ведь на самом деле самоумерщвление героев, умертвивших себя ради других не различается с другими самоумерщвлениями как разные типы действий (как различаются между собой приведенные в пример внешне идентичные действия землемера и часового), а подлинно существенная разница (разница между типами действий) пролегает между теми, кто убил себя, руководствуясь внешними по отношению к смерти целями, и теми, кто наложил на себя руки, ставя за цель смерть ради неё самой. Я несколько раз в жизни слышал объяснение того, что героически отдавшие жизнь за других отличаются от самоубийц тем, что они так-то и не желали умирать, просто они им хотелось достичь какой-то цели больше, чем сохранить жизнь. Ну а разве несчастному влюбленному, который накладывает на себя руки, не хочется больше сохранения жизни достичь цели, при которой он не будет терзаем своим положением? В чём интенциональная разница-то?
Мы можем различать героическую гибель за других и ординарный суицид как «альтруистическое» и «эгоистическое» действие, по принципу «ради кого оно свершилось» - этот принцип так же не всегда сработает (если солдат убивает себя, чтоб не попасть в плен, где его будут пытать, то он и эгоистично заботится о себе, желая избежать страданий, и заботится о товарищах, зная, что из него могут получить информацию о месте их дислокации; если бы солдат убил себя, чтоб не попасть в плен, даже при незнании информации о месте нахождения своих товарищей, то его решение было бы сверхдетерминировано и эгоистическим, и альтруистическим мотивом). Можно выдумать ещё кучу дистинкционных принципов, но для них всех возможно придумать опровергающий контрпример. Однако факт в том, что любая разница будет в рамках одного типа действий, действий, при которых смерть служит средством достижения внешней по отношению к ней цели.
Телеологический подход приводит нас к неудовлетворительному выводу, согласно которому самоубийц и вовсе нет, а жертвующие собою герои не отличаются от самоубийц по типу действий. Вернее будет сказать, вывод теоретически вполне удовлетворителен, но в плане удовлетворения наших обыденных интуиций он хромает на обе ноги.
Филиппа в вагонетке спешит на помощь!
Но к разведению героического самопожертвования и суицида можна подойти с позиции, которая изложена в "доктрине двойного эффекта" Филиппы Фут (мне больше нравится перевод - "доктрина двойного последствия", но устаявшейся является именно калькированная версия). В начале мы сказали, что умертвившие себя люди с целью самопожертвования в своём намерении не стремились к смерти, поскольку она была лишь сопутствующим неизбежным последствием тех действий, которые были единственным средством для достижения иной цели. Да, люди, жертвующие собой решили достичь какой-то благородной цели, свершив определенные действия, зная что смерть будет сопутствовать этим действиям, но они их свершали не ради смерти. Если захватить в заложники человека и сказать ему, что если он не прыгнет с крыши, то казнят 1000 невинных человек, и человек пригнет с крыши, то он свершит прыжек не для того, чтоб умертвить себя, но для того чтобы спасти других, в отличие от того, кто произведет идентичные действия, если сочтёт, что нет больше смысла жить. При таком анализе можно попытаться прийти к тому, что это именно что два разных типа действия. По телеологическому критерию эти действия относились бы к одному типу действий, т.к. и там, и там смерть выступает средством борьбы с нежелаемым результатом (в первом случае - с гибелью невинных, во втором - она служит избежанием невыносимого состояния). Но можно ли утверждать, что по критерию двойного эффекта это разные типы действий, ведь в первом случае человек занимается спасением других, а во-втором - расправляется с собою. Как в примере с землемером и часовым, идентичные внешне телодвижения являются разными типами действий - так может показаться. Но и тут мне видится проблема, т.к. что мешает сказать, что человек из второго примера занимается спасением себя от нежелаемого состояния, а смерть выступает не тем, чего хочется, но тем, на что готов пойти человек. Докритна двойного последствия Ф. Футт по интенциональному содержанию разводит то, чего человек хочет совершить, и то на что он готов пойти - это общепринятая интерпретация и вряд ли её кто-то будет оспаривать . Но можно ли говорить о том, что ординарный самоубийца из второго примера хочет своей смерти, а не просто на неё готов, и отличается ли это от человека из первого примера? Мой Аргумент интенциональной однотипности суицида и самопожертвования (АИОСИС) против такого разделения выглядит так:
P1. если про жертвующего собою человека справедливо утверждать, что он не хочет смерти, но готов на неё пойти, так как он свершает действие - прыжок с крыши, чтобы спасти 1000 человек, а смерть лишь сопутствие ( двойное последствие), то правдоподобно, что он согласился бы спасти людей, не умирая, будь предоставлена ему такая возможность.
P2. если ординарный суицидствующий немотивирован целью достичь смерти ради неё самой, и она является лишь способом избежать чего-либо или чего-либо достичь ( состояния, результата и т.д.), то нет оснований полагать, что суицидник не согласился бы отказаться от воплощения своих суицидальных планов, если бы судьба предоставила ему возможность достичь того, что ему нужно или избежать того, что для него недопустимо.
С1.→ Два этих случая неотличимы друг от друга в аспекте ненамеренности смерти.
С2.→ Неотличимость в аспекте ненамеренности смерти будет релевантна для всех случаев самоумерщвления, удовлетворяющих требованию несамоцельности смерти. Следовательно, все эти случаи относятся к одному типу действий.
С3.→ Действительно отличным по типу действия от случая, описанного в P1 будет только такой случай самоумерщвления, в котором предельным телосом есть сама смерть.
И снова даже усовершенствованная версия интенционально-телеологического критерия с учётом наработок английской философини не стасает этот кейс от проблемы, которая присуща и стандартому изложению телеологического критерия. Поэтому попытка помощи со стороны философии действия была предпринята, но, увы, не подействовала. Поэтому проблема недостатка критерия для реального различия самопожертвования и суицида остаётся в силе + не исчезает и проблема отсутствия оснований для полагания реального существования самоубийц.
"Ручей, очаг и ложе - не больше, о боже,
Избавь мой слабый гений от всяких учений,
Не нужно мне Сорбонны, но дай мне свободы!
И я, презрев лавины, дойду до вершины.
До горнего утёса, до высшего класса,
До главного вопроса, до смертного часа
Когда в одеждах белых сквозь первые вьюги
На мой отцветший берег слетят Твои слуги"
(Михаил Щербаков)
Итог и Tod
Резюмируя, можно сказать, что аналитический подход позволил нам эксплицировать наши базовые интуиции и показать какие выводы заключаются при последовательном их принятии: мы не можем перестать восхвалять героев, но также и не можем не порицать суицид в обычном случае, однако наше отделение по интенционально-телеологическому критерию самопожертвования от самоубийства не совсем валидно. Ведь те стандарты, которые мы задали для отделения самопожертвования от суицида 1) не разделяют их в качестве разных типов действий, 2) зато отделяют ординарный суицид от самоубийства (в сильном смысле), 3) а само существование людей, совершивших самоумерщвление типа, который бы выполнял эти стандарты и подпадал бы под определение "самоубийства"(self-murder), стоит под вопросам. Мы выделяем самопожертвование как такое самоумерщвление, при котором самоцелью не является смерть (вспоминаем случай с гранатой и солдатом, что взрывает себя, чтоб убить врагов), но сколько вообще в мире суицидов, в чьих целевых полаганиях финальной точкой является сама смерть?Теоретическую возможность существования таких суицидствующих (в моей пафосной терминологи «танатогностов») отрицать нельзя, но сколько их было и были ли такие люди, которые сказали себе: «мне нужна смерть и ничего более я при её помощи достигнуть не хочу»?
Те, кто отделяет героев самопожертвования от суицидствущих по интенциональной установке, настаивая на действенном различии самопожертвования и суицида, как минимум непоследовательны в том, что они считают самопожертвование и суицид двумя разными типами действий, но это два разных действия, в смысле два различных экземпляра одного типа действий, но не два разных типа - это и был призван показать АИОСИС, контрящий и усложненную версию телеологического критерия, привлекающего доктрину двойного эффекта(последствия) .
Едва ли мы поменяем нашу моральную установку, показав ей присущую непоследовательность, да и едва ли это нужно, но подобные рассуждения призваны явить, насколько наши моральные установки и их основания теоретически произвольны, попытки их отрефлексировать и обосновать логически – тщетны, а результаты при условии готовности идти до конца – странны, неожиданны и подчас обескураживающие.
В этом очерке было показано как анализ совершенно, казалось бы, разных по типу понятий вроде героизма самопожертвования, суицидов, инструментализации, целей и мотивов приводит нас к странному, но логичному и интересному выводу. Нам ненужно придумывать странные непроверяемые и безапелляционные философские теории, субстанциирующие всё подряд, достаточно лишь идти за светом разума, чтобы узреть подлинную бездонную тьму.
Да, разница между пожертвованной жизнью и суицидом есть, но есть только в эмоционально-эстетическом смысле, и эта разница прагматическая, консенсусная, но типологического различия в их онтологии всё-таки нет.
Конечно, хотелось бы знать, было ли хотя бы раз реализовано действительное самоубийство как принципиально иной тип действия, которое не имеет внешней по отношению к себе цели – это вопрос открытый и незакрываемый, я бы сказал - зияющий. Знать об этом невозможно, реконструкция мотива умирающего наедине с собою человека – дело стабильно безблагодатное. Поэтому недо́лжно болтать о том, о чём другие решили умолкнуть навеки, остаётся довольствоваться лишь тем, что мы способны знать, что некоторые люди готовы умирать для, а иногда и ради нас.
«Грузом каменных плит,
Тьма наложит печать,
Пусть Die Sprache spricht,
А нам должно молчать.
И в круг люд смутный тянется
слюнями дауна,
Тут лють суммы данности
суицидальна.
Смерть крайне тревожно
Томит нас неспешно,
Смерть как невозможна,
Так и неизбежна»
(Василиан Хонт)
Литература:
1. Emile Durkheim, Le Suicide : Etude de sociologie, Paris, Felix Alcan, 1897, P. 462.
2.Неоклеус Марк "Да здравствует смерть!" фашизм, воскресение, бессмертие: культ павшего воина как важная составляющая фашистских идеоустановок // БЕРЕГИНЯ.777.СОВА . 2016. №4 (31). C.142
3. И.А. КУДРЯВЦЕВ «СМЫСЛОВАЯ ТИПОЛОГИЯ СУИЦИДОВ», Суицидология №2 (11) Том 4 2013
Всем всего!
#суицидология #типологизация суцидов #философия действия # героическое самопожертвование #телеологический критерий #интенциональность #доктрина двойного эффекта (последствия) #филлипа фут #самоубийство #Аргумент интенциональной однотипности