ВОЗРАСТ ХРИСТА-4

Иллюстрация из интернета.

(Продолжение. Начало тут, тут и тут.)

А двигатель процесса и прогресса, казалось, и не по­дозревал о роли, отведённой ему чужой судьбой.

Он позвонил незапланированно на следующий день. Скупо-молча выслушал жалобы на испохабленный матери­ал:

– Плюнь. Я же знаю, что интервью было нормальным. И ребята знают.

С тоже скупыми, но уже смешками рассказал, как сбегал с собра­ния. Поинтересовался, как поживает нес­частный кран.

– Он жив и чувствует себя хорошо. Мама сантехника нашла. Да не огорчайся, Костик, как только я захочу тебя увидеть, я с радостью снова сверну ему шею! – Я давно уже привыкла прятать явность желаний за иронию.

А потом он позвонил в понедельник утром (в святой час редакци­онной летучки, которую я без малейшего укора совести пропустила):

– Здравствуй, это я.

– Здравствуй, солнышко. Я рада тебя слышать.

– Узнала?

– Конечно. Почему я должна была тебя не узнать? Ты где?

– На работе. Пришёл пораньше, а пока ребят нет... Не разбудил?

– Обижаете, молодой человек! Хотя грешна: по на­туре сова, по­спать люблю. Костик, а твоя работа – это где?

– На Чапаева, в подвальчике.

– Постой, это там, где Миша Шаповалов?..

– Ну да, мы же вместе – совместное предприятие «Ветераны Афга­нистана».

– И получается, что, когда день через день названива­ла Мише, я частенько попадала на тебя? 3нала твой голос? До...

– До того как... – Он хотел растерянности моей и замешательства, он их получил.

«До... чего, Костя?!»

«Подумай сама...»

Я сначала подумала сама. Ещё здравствовала прошед­шая любовь, и мы, не скрываясь, у всех на виду забыва­ли глаза друг на друге. А в ма­шине, присланной для перевозок моей персоны, весь день находился ря­дом хмурый кто-то в притемнённых очках. Картина трёхлет­ней давности.

Я не поверила себе и лихорадочно набрала номер Натальи – коллеги и подруги.

– Детка, у тебя память как компьютер. Кто меня опе­кал на «афган­ском» собрании, когда снимали с председателей Юру?

– Молодой человек небольшого роста, в очках, – выдал Наташкин «компьютер» картину годичной давнос­ти. Когда прошедшая любовь уже теоретически умерла.

«Разве ты узнал о моей тоске? Как ты мог прожить без меня? Где ты раньше был? Целовался с кем? С кем себе самому изменял?..» – милые старые песни, мы выросли на их романтизме... А может, не изме­нял? Не рвал­ся на первый план, не навязывал внимание, не пытался при­тянуть или оттолкнуть. Просто был. Как всё настоя­щее. И мою книгу прочитал задолго до того, как я изволила заметить солидный фолиант в простенькой серой обложке. Женщина – самое слепое существо в мире. А любовь – это то, что умирает и, умерев, оживает, прев­ратившись в душу новой любви. Таким образом, на самом деле она бессмертна.

Одна из примет нынешней жизни – хроническое от­сутствие времени для чтения.

Зелёным факелом вспыхнула наконец припоздавшая весна. Благо­получно миновали выборы в горсовет. Город «встал на уши» от моего «общения» с Кузиным на «ты», и в поисках спасения от хитро-наивно-жа­лобных звон­ков желающих поближе – с моей помощью! – познакомить­ся с Володей пришлось на время отключить телефон. Люди не растерялись (наши, их ничем не смутишь) и упорно обрывали его на работе.

Весна торопилась, торопился и курортный город. Закусил удила конь сумасшедшей гонки – подготовки к лет­нему сезону, в который нужно было вложить массу энергии, сил и средств, чтобы как-то жить дальше. Биз­несмены, предприниматели, коммерсанты всех уровней, к коим отнёс себя добровольно и Константин Григорьевич Бобков, пере­стали спокойно спать по ночам: нервно вздрагивали, переживая во сне подробности дневной беготни по инстанциям и коллегам. Закон «время – день­ги» диктовал свои условия. Всем.

Вечерами, попозже он ещё умудрялся звонить. Просто так. Ради лёгкого, ничего не значащего трёпа о скором подключении их дома к сту­дии кабельного телевидения, об амурных делах Аллы Пугачёвой, о пара­зитах-сектан­тах, которые устроили в подвале помещение для молитв, за­топили его нечаянно и оставили весь дом и конкрет­но его, Костю Боб­кова, без горячей воды.

– Приходи, купайся, – отсмеивалась я. – Пока все краны функциони­руют... – Но непривычная робость тормо­зила предложение потереть спинку.

Поводов позвонить хватало и самой. Иногда пыталась помочь:

– Костя, тут крёстная брокерством увлеклась, ей надо сдать печенье и вино...

– Спасибо. Я посчитаю, перезвоню ей.

Иногда тянуло подурить, покапризничать:

– Хочу в дельфинарий!..

– Хорошо, вот только освобожусь немножко...

– Хочу погулять. С тобой. Мимо всех книжных разва­лов.

– Значит, погуляем. В выходной, ладно? – Бывшие мужчины не особо любили со мной гулять. Комплексовали, видимо.

В пригородном посёлке упал в море и утонул парапланерист. Сердце тряхнуло ознобом страха:

– Костик, пожалуйста, ты летай как-нибудь поменьше и поаккурат­нее...

– Я сейчас летаю только на машине, да на своих двоих – забыл уже, когда в последний раз с ребятами выезжал.

– А меня ещё Юра Гадырка обещал на полёты взять... Возьми, а! Не бойся, меня отец выдрессировал на пове­дение в походных условиях...

– Если будет подходящий транспорт, возьму.

Потом снова активизировался не желавший за кражу отправляться в зону Владик. От бессилия перед наг­лостью я чуть не плакала:

– Осточертел! Куда ни плюнь, везде на него попа­даешь!

– Пошли подальше.

– Не умею.

– Не снимай трубку.

– Не могу. А вдруг ты позвонишь.

– Мне с ним поговорить? – спокойный голос стал чуть более спокой­ным, чем нужно, и затвердел скрытой угрозой.

– Не надо. Это, в принципе, моя проблема, правда? И решить её я должна сама.

Никогда ещё, со времени смерти отца, я не ощущала за собственной спиной такой надёжной стены. Ей, правда, полагалось состоять не из кир­пичиков-слов. Но я всё время подсознательно проверяла её крепость го­товностью на камень-поступок. А себя – на растущее чувство принадлеж­ности защитной силе этой стены.

– Константин Григорьевич, ты не мог бы пойти со мной на суд? В качестве моральной поддержки.

– Пойду.

Но накануне знакомства с практическим действием законодатель­ства я мысленно взмолилась, чтобы он об обещании забыл. И лишь не­сколько дней спустя тихо сооб­щила:

– С вами говорит свободная и здоровая птица, крылья которой очи­стили от нефти и грязи...

– Что, был суд? – догадался он. – Надо же, я замотал­ся! Почему не напомнила?

– Да так...

– Чем закончилось?

– Два года условно и семьсот гривней штрафа. Да здравствует со­ветский суд – самый гуманный суд в мире!..

– Сама попросила не сажать? – Сарказм был роскошно-неприкрытый.

– Ну да... Загнётся же дурак в зоне.

– Другого результата я и не ожидал. Ты в своём ре­пертуаре.

– Почему?

– Потому. Только не надейся: раз уж он по этой дорожке пошёл – всё равно сядет. Месяцем раньше, месяцем позже, но сядет, – в скупой констатации ясно слышался оттенок удовлетворённой мести...

– Пусть сядет. Но не с моей помощью. У меня совесть чиста будет.

– Это цена? 3а оскорбление и нервотрёпку?

– Наверное...

Времени катастрофически не хватало, но страницы наших книг – одна за другой – потихоньку переворачивались.

Созваниваться «просто так» становилось всё труднее, удавалось всё реже. Стрелки «детского времени» перед­вигались на всё более и более поздние часы.

Теперь преобладали мои «выходы на связь». Он попро­сил: «Звони, пожалуйста, ты. Мне так удобнее». И я пос­лушно приняла древнейшую обязанность женщины: поддер­живать огонь в очаге, пока охотится муж­чина. Терзала себя: избегает умышленно? Держит в запасе «женщину для карьеры»? Сомнения грызли вопросом Уильяма Шекспира к одному из его мальчиков: «А, может быть, и ты – лишь заблужденье ума, бегущего от истины в мечту?» Убежда­ла себя: предупредительные нежность и за­бота, столь не­привычные со стороны представителя племени охотников, могли быть и элементарно дружескими.

Но огонь в очаге старалась поддерживать ровным. Я, оказывается, умела это делать. Прекрасно зная за собой счастливую способность чужие сложности, беды, неприят­ности нейтрализовать, переплавляя в радость, напропа­лую этой способностью пользовалась. Можно было, конечно, по­звонить и после банального «Привет» закатать баналь­ную сцену ревности ко всему на свете. Я же к каждому «Здравствуйте, Константин Григорье­вич!» искала изю­минку: «Тебя разве пригласили сниматься в новую серию «неуловимых мстителей»?» За приторможено-усталым «Ког­да?!» следо­вал взрыв смеха.

И я с облегчением чувствовала, что он – спасение, пусть краткое, но освобождение из тисков непредсказу­емых будней. Каждый мягкий сме­шок, неуловимо-быстрая улыбка в интонациях мало эмоционального сдержанного человека становились моей долей акций в накоплении не­ма­териального, одним нам важного капитала.

Я верила, что он важен, этот капитал. Верила, не требуя доказа­тельств, хотя разум их требовал непрерывно. Вера поддерживала. Не правы те, кто думает, что её можно отни­мать у людей, ничего не предла­гая им взамен. Душа человека так устроена: вынь из неё веру – она вся опрокинется. В пустоту. Вера – «есть осуществление ожидаемого и уве­ренность в невидимом»... Это не я, это апостол Па­вел определил.

Существует в этом мире магия силы – она стоит вне человеческих законов. Существует магия воли – нужно быть кристально чистым, чтобы получить высшее право пользоваться ею. Но не существует ничего силь­нее магии души...

Женский голос в его квартире, обретший постепенно имя – Света, меня раздражать перестал. Не сразу, конеч­но. Придерживалась уверенной профессиональной вежли­вости, строго просила к телефону «Константина Григорь­евича», оставляя при себе «Костя, Костик, Костенька», хотя это ровным счётом ничего не значило: с лёгкой руки необыкновенного на­шего математика ещё со школы и на всю жизнь привыкла обращаться к людям без отчеств и фамилий – так искреннее и добрее. Жалела даже (не­ужто, лицемерно?) незнакомую девушку. Слегка злилась за пренебреже­ние на чересчур независимую мужскую особь.

Однажды, после показавшейся отчётливо ехидной реплики «Разве он вам не перезвонил? А я передавала...», нашла Шаповалова:

– Михаил Иванович, поработай, пожалуйста, подружкой, – и не дала опешить: – Костя Бобков женат или нет?

– Да! То есть нет... Не знаю, – «подружка» насторожи­лась, опасаясь ненароком сболтнуть что-нибудь лишнее. – Знаю, что в девяносто пятом он разводился и новым штам­пом в паспорте обзавестись не спешит. – Миша не спро­сил, зачем мне эти конфиденциальные сведения, но слегка встревожился. – А он сам что тебе говорит?

– Говорит – не женат.

– Значит, так оно и есть. Успокойся, он – парень серь­ёзный и тебе врать не станет.

И я успокоилась до полного исчезновения укоров совести.

Если его устраивало сложившееся положение вещей, почему оно должно было волновать меня? Детей не было. Ни одна из десяти заповедей не на­рушалась. Не было даже азартного чувства соперничества с себе подоб­ной за привлекательного самца. Только ощущение, что предстоит столк­новение с силами более серьёзными и жесто­кими, чем соперничество с женщиной.

Моя мама, ретроградка в теории и демократка на прак­тике, недоуме­вала:

– Как ты можешь так цинично и спокойно причинять человеку боль? Ведь ей, наверное, неприятны ваши заду­шевные беседы с Костей...

– Мамуля, неужели ты думаешь, что она остановится перед возмож­ностью причинить боль мне?..

– Я бы так не смогла! – качала головой мама.

– И сколько в жизни уже потеряла? А я не хочу те­рять. Уступать. Кому-то кого-то дарить на блюдечке с золотой каёмочкой. Устала. На-до-е-ло, понимаешь?..

Природная щепетильность сдала позиции. Голос по имени Света теперь существовал для меня как автоответчик, удобный источник ин­формации о наличии или отсутствии хозяина. Однако это лишь снаружи казалось, что всё происхо­дящее в классическом «треугольнике» – логично и понят­но. Боясь в одиночку захлебнуться и утонуть в сумбурном водо­вороте мыслей и эмоций, я бросалась к любимому психоаналитику: «Кнара Ивановна, он мне – кто?!»

– Не знаю, – честно отвечала ровесница моей мамы. – Сама посуди, как я могу точно сказать, кто тебе Костя, если он и сам, похоже, толком ещё не понимает, кто он тебе или кто ты ему. Дружеские отношения у вас уже сло­жились прекрасные – доверительные, тёплые, так ведь? Они могут такими и остаться, и это тоже будет неплохо: верный друг рядом никогда не помешает. Могут и перерасти в нечто большее.

– А перерастут?..

Столкнулись единство и борьба противоположностей в едином за­коне диалектики. «Не смущаю, не пою женскою отравою. Руку верную даю – пишущую, правую. Ту, которою крещу на ночь – ненаглядную. Ту, которою пишу то, что Богом задано. Левая – она дерзка, льстивая, лука­вая. Вот тебе моя рука – праведная, правая!», и тут же, без паузы: «Друг! Неизжитая нежность – душит. Хоть на алтын полюби – приму! Друг рав­нодушный! – так страшно слушать чёрную полночь в пустом дому!»...

Бездарно прошёл и бесславно закончился мой отпуск. Вторая часть уговора «созваниваться-встречаться» хронически не выполнялась, почва для произрастания робких ростков отсутствовала напрочь.

Попытался изменить что-то в лучшую сторону празд­ник, который ещё для всех остаётся праздником, – День Победы.

– Здравствуй, солнышко! Ну что, сегодня бизнес отпус­тил тебя на каникулы?

– Вроде да, – он удивился факту не меньше меня.

– Что планируешь делать?

– Пока – без понятия. Надо пойти поздравить бабу­шек...

– Если хочешь, после бабушек – приходи.

– Хочу. И приду. Только во второй половине дня, ладно?

Я ответила восторженным визгом недоверчивого сог­ласия и поско­рее нырнула в ванну – почистить пёрышки. Вскоре в эйфории вынырнула и снова бросилась к теле­фону:

– Костик, а мне какой марафет наводить? Мы куда-ни­будь пойдём?

– Дай я сначала приду, – хмыкнул он. – Потом при­думаем, чем за­няться.

Я ещё что-то несуразно-счастливое прощебетала, и реальный повод, толкнувший буквально под локоть к те­лефону «Пожалуйста, не езди сего­дня никуда!», мысленно зафутболила так, что бедная интуиция ахнула.

В пять часов вечера я недоумевала.

В семь – металась от окна к окну.

В восемь – ругалась (цензурно) и злилась (без огра­ничений). В де­вять – села и разревелась: громко, по-детски, со всхлипыванием и шмы­ганьем носом. А потом утёрла слезы, посмотрела в зеркало и сказала от­ражению:

– Он – не сволочь? Значит, что-то случилось.

Отражение со мной согласилось.

(Продолжение следует.)