Что можно рассказать о девушке, которая умерла в двадцать пять лет?
Что она была красивая. Яркая. Любила Моцарта и Баха. Армстронга. Битлов. И меня. Однажды, когда она нарочно свалила меня в одну кучу с этим музыкальными типами, я спросил, в каком порядке располагаются её привязанности, и она, улыбнувшись, ответила: "В алфавитном". Я тоже улыбнулся тогда. А теперь сижу и гадаю, как я значился в её списке: если по имени, то я шёл следом за Моцартом, а если по фамилии - вклинивая между Армстронгом и Бахом. Так или иначе, первым я бы не оказался. Глупо, наверное, но это меня разозлило до чёртиков - ведь я вырос с убеждением, что всегда должен быть первым. Семейное наследие, понимаете?
На последнем курсе, осенью, я зачастил в библиотеку Рэдклиффского колледжа. И не только ради того, чтобы поглазеть на девчонок, хотя, признаться, любил я это дело. Просто место это было тихое, никто меня там не знал, да и спрос на книги у них был поменьше.
До очередного экзамена по истории оставался всего один день, а я ещё не заглядывал даже в первую книгу из рекомендованного списка - типичная гарвардская болезнь. Я подошёл к стойке, чтобы получить очередной фолиант, который должен был выручить меня на следующее утро. За стойкой стояли две девчонки - одна длинная, с фигурой теннисистки, другая - мышка очкастая. Я выбрал четырёхглазую. -У вас есть "Закат средневековья"? - спросил я. Она кольнула меня взглядом. – А у вас, кажется, есть собственная библиотека? – спросила она с издевкой.
– Послушай, дорогуша, студенты Гарварда имеют право брать книги из библиотеки вашего универа!
– Речь не о правах, мой маленький Преппи[2], а о вопросах этики. У вас там книг пять миллионов, а у нас всего лишь пара жалких тысчонок.
Бог мой, похоже, мне попалась очередная особа, которая мнит себя представителем высшей касты! Такие обычно воображают, что если соотношение девушек и парней в Рэдклиффе и Гарварде – пять к одному, то и девицы тут, соответственно, в пять раз умнее. С подобными я обычно не церемонился, однако в тот момент больше думал о чертовой книге.
– Слушай, ты! Мне нужна эта проклятая книга!
– Будь любезен, поумерь свой пыл, Преппи!
– Черт, да с чего ты вообще взяла, что я учился на подготовительных курсах?
– Так ведь сразу видно, что ты тупой и богатый! – бросила она, снимая очки. – Просто мне нравится твоя фигура.
Одним из качеств, определяющих настоящего победителя, является, как ни странно, умение проигрывать. Талант истинного студента Гарварда – уметь из поражения сделать настоящую победу.
«Да, потрепали вас сегодня, Барретт. Но вы так хорошо сыграли!»
«Я так рад, что победа за вами, ребята, она же так вам была нужна!»
Безусловно, окончательная и бесповоротная победа достойна любых жертв. То есть если у вас есть шанс забить гол в самый последний момент, стоит им воспользоваться. Так что, провожая Дженни до общежития, я все еще надеялся одержать победу над этой чертовкой из Рэдклиффа.
– Послушай, гадкая девчонка, в пятницу вечером будет хоккейный матч. Дартмут играет.
– И?
– И я хочу, чтобы ты пришла.
Дженни ответила с обычным для студентки Рэдклиффа уважением к спорту:
– С какого перепугу я должна прийти на какой-то дурацкий хоккейный матч?
Я выжал из себя всю небрежность, на которую только был способен:
– Потому что играть буду я.
На несколько мгновений наступила тишина. Мне кажется, слышно было даже, как падает снег.
– За какую команду? – поинтересовалась Дженни.
2
Оливер Барретт IV
Ипсвич, штат Массачусетс
Возраст – 20 лет.
Специальность – общественные науки.
Деканский список[6]: 1961, 1962, 1963.
Член хоккейной команды – победителя чемпионатов Лиги Плюща[7]: 1962, 1963.
Будущая карьера – юриспруденция.
Учится на последнем курсе.
Выпускник Академии Филлипса в Эксетере.
Рост – 5 футов 11 дюймов.
Вес – 185 фунтов.
Конечно, Дженни уже прочитала в программке всю информацию обо мне. Я трижды осведомлялся у нашего менеджера Вика Клэмана, досталась ли ей программка.
– Боже мой, Барретт, это что, твое первое свидание?
– Заткнись, Вик, а то будешь свои зубы с пола собирать.
Разминаясь на льду, я ни разу ей не помахал (ай-ай-ай, какой я нехороший!), даже не смотрел в ее сторону. И все же, уверен, Дженни думала, что я на нее глазею. Ну не из благоговения же к флагу Соединенных Штатов она сняла очки, когда зазвучал гимн?..
К середине второго периода мы шли с Дартмутом ноздря в ноздрю: 0:0. Противостояние было настолько ожесточенным, что мы с Дэйви Джонстоном несколько раз чуть не продырявили сетку их ворот. Зеленые ублюдки почуяли настрой и стали играть жестче, возможно, намереваясь сломать пару костей, прежде чем мы до них доберемся. Зрители на трибунах верещали, одолеваемые жаждой крови. В хоккее это значит либо в самом деле кровавое побоище, либо забитый гол. Так как мое положение обязывало повиноваться желаниям публики, я был не против ни первого, ни второго.
Центральный нападающий команды противника Эл Рэддинг приблизился к синей отметке, и мы сцепились. Я выбил у него шайбу и погнал к воротам. Гул трибун становился все громче. Слева от меня находился Дэйви Джонстон, но я решил, что справлюсь с ситуацией сам: вратарь дартмутцев, не отличавшийся особой храбростью, боялся меня еще с тех времен, когда играл в команде Дирфилда. Однако, прежде чем я успел увернуться, оба их защитника устремились в погоню за мной, и мне пришлось намотать пару кругов вокруг сетки, чтобы не дать им перехватить шайбу. И вот теперь мы трое отступали к бортику. Обычно в подобной ситуации я придерживаюсь тактики яростно лупить любого из команды противника, кто под руку подвернется. Где-то под ногами болталась шайба, но в этот момент наши мысли гораздо больше занимало, как бы побольнее друг друга отделать.
Свисток судьи прогремел, как гром среди ясного неба:
– Удаление на две минуты!
Я поднял голову. Рефери указывал на меня. Меня?! А я-то что нарушил?
– Да ладно вам, судья, что я такого сделал?
Видимо, развивать дискуссию он был не намерен, так как крикнул в сторону судейского столика: «Номер седьмой – удаление, две минуты!» – и подтвердил это соответствующими жестами…
