-Мааам.. А что такое « со-ма-то-психиатрическое отделение»?,- Мне едва исполнилось пять лет, но я отлично читаю. Мама задумалась. Я уже давно поняла, что моя мама особенная: она никогда не увиливает, не отмахивается от моего ответа и, конечно же, не врет. И если мама задумалась над ответом – значит мой вопрос сложный, взрослый.
-Это больничка для сумасшедших, дочка,- наконец выдохнула она. Я крепче сжала её руку, не совсем понимая, что такое сумасшедший, но догадываясь, что это связано с неуправляемым мозгом и это действительно страшно. Я жадно всматриваюсь в широкие, дореволюционной постройки, оконные проемы: вижу пациентов на кроватях, тумбочки с едой. Вдруг привиделось: в самом углу, под потолком, зацепившись за старинные изразцы печи, сидит Страшилище. Я сразу поняла, что это Страшилище – это и есть Безумие. Оно похоже на приведение из мультика, у него растрепанные черные волосы и оно смеётся. Оно у себя дома и ему тут хорошо.
***
Все мое детство прошло в этом больничном саду, раскинувшемуся напротив моего дома. Каменные здания в нем строились на деньги тюменских купцов и меценатов: добротно, на века. Роддом, психушка и морг выстроились бок-о-бок, олицетворяя цикличную бренность жизни. Девчонки с моего двора уверяли, что видели, как в морг однажды привезли покойника без головы. «Вот вруньи», - на всякий случай думала я. А однажды в мою дверь затарабанила взбалмошная соседка Танька: «Выходи скорее, пойдем заспиртованного человечка смотреть!» Я рванула за ней, на ходу застегивая ремешок сандалии: -«А он никуда не уйдет?». «Дура! Куда же он уйдет, он же за-спирто-ванный!» Прибежали к роддому, подкрались за кустами к окну первого этажа. Танька встала на четвереньки, я забралась на ее спину. В комнате стояли стеллажи с аквариумами, но в тех аквариумах были не рыбки, а, как мне показалось, пупсы- младенцы в натуральную величину. Я четко видела их пухленькие ручки, закрытые глазки…. Такие куклы продавались у нас в Детском мире, но они были дурацкие и никто их не покупал. «Танька, зачем они кукол в аквариумы с водой засунули?» - спрыгнула я с ее спины. «Дура!», - загордилась Танька, -«Это настоящие младенцы. От них мамы отказались и их в спирт засунули». Такое объяснение мне показалось бредом, но спросить у своей мамы настоящее предназначение кукол я побоялась.
( …так и ходила много лет мимо этого окна с запретными младенцами, которое почему-то никто из персонала не догадался прикрыть ни ширмой, ни занавеской. Я долго гнала от себя догадку о том, что это все-таки настоящие детские тельца, пока, наконец, не попала в Питерскую Кунсткамеру, где человеческие эмбрионы с пороками развития были представлены в точно таких же аквариумах. Только тогда я поняла, что Танька была отчасти права. Спустя 20 с лишним лет я оказалась в этом роддоме, спустилась на запретный первый этаж, нашла соответствующую дверь, приоткрыла… И там все было по-прежнему, те же стеллажи, аквариумы, в аквариумах-трупики младенцев. Только они, наконец-то, поставили у окна ширму…)
***
Мама рассказывала, что в нашей больничке, той самой, где сидит под потолком Страшилище Безумие, проходил лечение сам Распутин. Фанатичная сифилитичка Хиония Гусева воткнула в него громадный нож. Рана была смертельной и исцеления старца до сих пор считают чудом. Даже фотография сохранилась с тех времен – Распутин на ней черный и страшный, глядит недобро, лежит себе на кровати, а рядом тумбочка из тех, что до сих пор стоят. Я гадаю: в какой палате он лежал? Я много знаю про Распутина, мама мне про него рассказывала. Наверное, это он оставил в этом здании то самое Страшилище Безумие. Я теперь вижу его почти каждый день, я привыкла к нему и не боюсь, и даже специально придумываю себе такие маршруты, чтобы пройти их мимо его манящих окон. Мне нравится предугадывать: в каком из них оно сегодня притаилось? Страшилище Безумие всегда сидит под потолком, по-хозяйски осматривая больных. Оно тут властвует. Я отвожу взгляд, всматриваюсь в проплешины отпавшей штукатурки, вижу черные лица больных – у них впалые щеки и потускший взгяд. Боюсь представить себе силу, которая бушевала перед тем, как он потух. Бедные, бедные люди. Я ускоряю шаг – вперед, к солнечной стороне улицы! Достаточно на сегодня ужасов.
Но ноги сами меня несут не в сторону дома, а чуть левее- туда, где в тени разросшихся кустов притаилось темно-зеленое здание городского морга. К нему меня приводит потаенная грязная тропинка. Дом для морга выделили небольшой, здание одноэтажное и деревянное. Мне не хочется заглядывать внутрь, но это невозможно. Летом, спасаясь от жары, сотрудники распахивают окна и двери, и вся окрестная детвора обсуждает то, что ей удалось рассмотреть. Я, например, видела только кафельный зал и огромный стол. Парни, разумеется, хвастают тем, что разглядывали безголовые трупы в окнах. Я знаю, что они врут – сколько бы я не заглядывала в те самые окна, разглядеть там ничего нельзя. Весной возле морга стабильно разливалась глубокая лужа, почему-то ярко-зеленого цвета. Мы находили различные плоты – старые деревянные двери, обломки шкафов или стен, в изобилии валявшиеся в развалинах окрестных дворов, и устраивали на них заплывы. Однажды я свалилась с этого самодельного плота в воду и распорола себе гвоздём коленку, щедро обдав рану той самой кислотной водой, вытекшей из-под морга. Я разревелась и ушла домой умирать от скоротечного заражения крови - иного окончания этой истории не представлялось. Однако мой организм оказался ко мне благосклонен – коленка скоро зажила, оставив шрам в память о злополучном заплыве на двери а-ля Титаник, но к моргу я с тех пор старалась не приближаться – намёк был понят и принят.
***
Гинекологическое отделение и роддом врезались в память грустной подростковой историей, случившейся спустя несколько лет после детства. Помню однажды, поздним зимним вечером, возвращаясь домой через больничный парк, я увидела своего двоюродного брата. Он стоял, замерзший, поодаль от освещенной тусклым светом окна палаты абортария. Увидев меня, он смутился.
-Что ты тут делаешь? Холодно же, замерз совсем. Пошли к нам, отогреешься,- я попыталась взять его под руку и увести.
-Нет-нет, все хорошо, оставь меня,- брат окаменел лицом, отвернулся и отошел от меня прочь. Я пошла своей дорогой, недоумевая, как вдруг встала как вкопанная. Пазл сложился. Он тут из-за неё, из-за этой самой красивой девушки, которая есть на свете.
Роковая. Ошеломляющая. Невероятная. Цыганка Настя сводила с ума каждого, от нее невозможно было отвести взгляд: черные кудри и удивительный разрез огромных глаз пленяли раз и навсегда. Она чуть старше меня, но даже небольшая разница в возрасте в школьные годы разделяет пропастью. Я смотрю на нее издалека, восхищаюсь – нет в мире девушки красивее. Про нее ходит невероятные сплетни. Её ненавидят все учителя и одноклассницы – и это немудрено. Всё мужское окружение в её власти, она- хищница, она- страсть, она- королева. Я бы очень хотела с ней дружить, но довольствуюсь малым - она стала со мной здороваться, и это всё благодаря моему брату, который смог пробиться к ней в прислужники. Он пленён: часами простаивает возле её подъезда, подворовывает у родителей деньги на подарки и цветы, иногда его даже избивают такие же ревностные воздыхатели. Брат нелеп и жалок, я смотрю на него с недоумением и даже с брезгливостью, но понимаю, что он бессилен и околдован. Родись я мальчиком – точно так же стояла бы возле Настиного подъезда, безнадежно вглядываясь в заветное окно.
И вот брат под окнами абортария. Значит все верно, школьные грязные слухи, от которых я отмахивалась всем сердцем, не врут. Настя сделала аборт, и скорее всего все прошло не очень гладко, потому что её уже несколько недель не видно в школе. Она там, за занавеской, лежит, растерзанная в палате, ест яблоки и мандарины из передачки брата. Или не ест – молча смотрит в потолок своими огромными глазами и страдает. Не из-за ребенка, нет, а из-за той травли, что уже на нее обрушилась, из-за позорного изгнания из нашей школы и отвратительного клейма на всю жизнь. То, что с легкостью простилось бы иным – ей не проститься никогда, она попала в чудовищные жернова разгневанного стада. Королеву растопчут, растерзают, и всю дальнейшую жизнь будут глумиться над останками. А мой брат, который даже по самым смелым предположениям, никак не может быть отцом ребенка, стоит тут один, на холоде, никто его не бьёт и не поджидает. Все отвернулись от Насти.
У меня душа болит за них обоих. Настю, разумеется, выгнали из школы и вскоре она переехала подальше от торжествующих в злорадстве обитательниц нашего района. Брат со временем воспрял, но в его глазах навсегда остался след от боли. Эту боль не каждый видит, а я –вижу. Я скучаю по Насте и до сих пор хочу с ней дружить. Уверена, наша небольшая разница в возрасте во взрослой жизни не была бы помехой. Но Настя пропала, вырвала себя с корнем из истории нашей юности, и лишь здание абортария, заново отреставрированное в новом веке, напоминает мне о ней. Здание прекрасно и безупречно, но я отчетливо вижу в его возделанной новизне тот тусклый свет, который изливался безмолвным страданием из палаты, где лежала Настя.
***
Первым в больничном саду снесли деревянное здание морга, засыпали лужу и разбили на его месте приличный сквер. Добротные постройки психиатрического отделения трогать не стали и не один десяток лет каменное строение стояло полуразрушенным. Страшилище Безумие одиноко металось в промороженных стенах, выглядывало в разбитые глазницы окон, в бешенстве колотилось в двери. Покинуть свой дворец оно не могло, ему некуда было идти, да и скорее всего, не хотелось. Судьба заброшенного здания психиатрического отделения разрешилась, по странному стечению обстоятельств, к столетию с убийства старца Распутина. Дом масштабно отреставрировали, практически воссоздав заново. Новое строение выглядит впечатляюще, тюменские купцы остались бы довольны, если бы только могли увидеть свое детище через века. Мне тоже нравятся его новый облик – в нем нет ни намека на мои детские страхи и фантазии, он нов и безупречен, и в его окна совершенно не хочется заглядывать. Красивое, бездушное здание. И где ты сейчас обитаешь, дружище Безумие?