Продолжение драматического исторического романа автора канала, Эльвиры Ясной Angry Fox "Враги народа. Затмение". Главы 38-39
38.
Россия, 1919 год.
Деревня восставала за деревней, город за городом. Уже вся страна была охвачена негасимым пламенем ярости, ненависти. В ответ на эту реакцию гнева народного, власть отвечала еще большей яростью, еще большей ненавистью. После того, как в Покровке отряд зеленых во главе с Александром Авдеевым сокрушил коммунистов, уничтожив и занимающего ответственную должность Никанора, большевики встрепенулись. Они послали несколько отрядов красноармейцев, дабы проучить за смерть своих, ликвидировав всю деревню за десять коммунистов.[1] [2] [3] На руках у красноармейцев была директива:
«Расстреливать всех контрреволюционеров. Брать заложников. Строить концентрационные лагеря. Сегодня же ночью Президиуму ВЧК рассмотреть дела контрреволюции и всех явных контрреволюционеров расстрелять. То же сделать районным ЧК. Принять меры, чтобы трупы не попадали в нежелательные руки…».[4]
Начиналась война, ожесточенная война внутри одного народа, где подчас братья шли по разную сторону баррикад. Но Покровки это не коснулось, здесь, даже если кто и надумал перекинуться к прибывшим разъяренным красным, их бы даже слушать не стали, деревня была проклятой недавно полученной директивой, постановлением на уничтожение. Это предвидели Авдеев и Снеговы, поэтому в предрассветный час, пока черная весть еще не успела дойти до города, начали собирать народ на вече.
- Люди, друзья, мы с вами всю жизнь в одной деревне прожили, - волнуясь и запинаясь почти на каждом слове, начал Александр, стараясь собрать силу духа и донести до сонных, недовольных ранним подъемом и суетой односельчан свою мысль, - люди, все вы знаете, чем занимались здесь большевики. Я не говорю, что они все плохи и совсем плохи все их идеи, но те, кого мы видели у нас дома – это были не люди, но звери. Что вам говорить, вы ведь всему были свидетелями, и как мать мою до смерти довели, и храм разрушили, и Василису чуть не угробили, чудом девка жива осталась, и много чего еще успели натворить. Вы вон теперь запуганы, как зверьки в клетке, боитесь головы поднять, хлеб весь забрали. Когда такое было? Верно, никогда. Как бы ни был плох былой строй, этот еще хуже. Так получилось, что мы уничтожили и Никанора, и всех его дружков….
По толпе пронеслась глухая волна неодобрения, ведь все понимали, что теперь будет.
- Поймите, иначе было никак. Иначе они бы совсем озверели, а вы, что же готовы были ботинки им чистить? Посмотрите вокруг, что сделали с нашей деревней, это – же пепелище, руины, и в душах руины! Они прочистили наши сердца, выбросив из них все, чем мы жили: веру, правду, любовь, силу, умение мыслить самостоятельно. Люди, очнитесь! Уже давно проходят восстания. По всей нашей матушке России. Я предлагаю, пока не поздно, вступить в наши ряды повстанцев. Красные днем приедут, все равно всех убьют. Так лучше погибнуть в бою, чем пасть под ударами, как телки на убой.
Народ загудел. Кто-то отчаянно жестикулировал, кто-то понуро опустил голову, уже предчувствуя горькую участь, другие пытались прийти к окончательному решению. В итоге, после пятиминутного обсуждения, вперед вышел Арсений Гаврилович Громов, отец маленького Сереги, веселого светловолосого мальчугана, друга Васьки.
- Мы с вами, Александр. Мы будем биться до конца. Только сначала нужно вывезти детей и стариков из деревни, им тут теперь не место.
- Да, Арсений Гаврилович, - твердо подтвердил Александр, - у нас есть лошади и телега, берите, они ваши.
Арсений Гаврилович обернулся к жене, Елене, утиравшей концами платка покрасневшие от слез глаза, вцепившись в Сережку, который тоже был здесь.
- Лена, надо Сережку к родственникам твоим отправлять, другого выхода нет.
Елена еще пуще заплакала, но сына отпустила. Молча, отец посадил его на телегу, крепко поцеловав в макушку и перекрестил на прощанье, тоже сделала и мать.
Примеру Громовых последовали и другие жители деревни, кому было куда увезти своих родных, не способных к бою. Уехала и Авдотья, теперь такая чужая в Покровке, с сыном, Петькой, сильно изменившимся за эти месяцы далеко не в лучшую сторону, мальчишка восхищался Никанором и его соратниками, умевшими так легко ставить даже сильных на колени. Петька в глубине души мечтал вырасти и стать таким же.
38.
Наступало утро. Хмурое, тягостное, ненастное. Сквозь низкие свинцовые тучи с трудом пробивалось неласковое осеннее солнце. То и дело срывался промозглый, пробирающий до костей, дождь. Телега с детьми и стариками, погоняемая дедом Мишей уехала из деревни. По пути дед Миша должен был развести пассажиров по адресам. Серега бережно держал в руке пожелтевший от времени листик с адресом двоюродной сестры Елены Львовны, которая уже, правда, давно не общалась с ней, но через десятые уста, женщина знала, что сестра эта живет хорошо, получила просторную квартирку, вышла замуж, она не должна отказать принять в дом мальчика, не должна. Елена больше всего переживала сейчас не за себя, а за сына. Никогда она еще не отпускала его так далеко, и теперь сердце больно сжималось от того, что жизнь повернулась так страшно.
Медленно утекали за часом час. Когда солнце поднялось в зенит и немного разогнало серые тучи, у некоторых покровцев появилась хрупкая надежда, что, быть может, буря минует, или, хотя бы встреча с неизбежным будет отложена на более поздний срок. Но они ошиблись. Даже в деревне были свои осведомители, подкупленные, пропитые, забывшие про совесть. Они ловко скрылись после собрания и уже принесли весть в город, в которой сообщалось и за убийство никаноровцев, и за готовящийся мятеж. В половине четвертого дня карательная группа прибыла. С винтовками, со штыками, хорошо обработанная на политучениях, уверенная в том, что идет истреблять истинных врагов мира, врагов человечества, врагов народа. То, что это и был тот самый народ, они как-то не подумали.
Незваных, но ожидаемых гостей, покровцы встретили, чем могли, вилами, лопатами, граблями и дубинами. Стенка на стенку, без вступительных речей, две волны ринулись друг на друга. Началась кровавая сечь, в которой уже сложно было разобрать, где свой, где чужой. Подчас люди попадали под шальной удар своих же, но такой удар был менее болезнен, чем полученный от врага.
С крон берез шумно взлетела стая ворон, перепуганная начавшейся бойней, они с громким карканьем пронеслись над дерущимися, сев поодаль, наблюдая за исходом битвы и предвкушая славный ужин.
По восставшим открыли огонь на поражение. Первым упал Арсений Гаврилович, жена, кинувшаяся к нему на помощь, упала второй, рядом. Следом пали Андрей и Василиса, парень всячески старался укрыть своим телом девушку от поражающих пуль, но это было бесполезно. Одно успокаивало его, когда он понимал, что это конец, только то, что теперь он и Василиса точно никогда не расстанутся и уйдут вместе, рука об руку туда, где нет зла, лжи и насилия, туда, где они будут счастливы в отличие от тех, кто шел сейчас на людей с диким выражением перекошенных лиц и стрелял, стрелял, стрелял. Последним упал Александр, дерущийся, как медведь, даже тогда, когда в него вогнали пять пуль.
- Всё, кончили их! – ухмыльнувшись и сплюнув в стону погибших, произнес командир взвода. – Можно идти восвояси и пить чай с вареньем. Приказ выполнен.
Взвод, как группа роботов, развернулся на девяносто градусов и пошел домой.
39.
Не знал маленький Сережка, что некуда было больше возвращаться ему, что убили его мамку с папкой, таких родных и заботливых. Не знал, но в сердце поселилось что-то тягостное, неведомое прежде, какое-то необъяснимое предчувствие беды, которое мальчик всеми силами гнал от себя. К вечеру дед Миша развез всех, последним был Сережка.
- Ну, что ребетенок, - с грустью подмигнул ему дед Миша, давай твой адресок, будем искать твоих родственничков.
Вместе они попытались разобрать написанное на листке и еще два или три часа бродили по оживленному, шумному городу, спрашивая у прохожих. Когда зажглись первые звезды, и на мир опустилась темная ночь, Сережа подошел к двери незнакомого ему дома. Дед Миша помахал ему на прощание и уехал, он хотел успеть вернуться до утра, но только куда вернуться…. А Сережа, помедлив немного, робко постучал. Ответа не последовало. Помявшись и подумав о том, что, быть может, и не стоит беспокоить людей, которых он и не видел-то никогда в жизни, Сережа опустился на несколько ступеней вниз, но после, вспомнив наставления матери и отца, все же вернулся к заветной двери и постучал чуть громче. За дверью послышался шум, движение. Через несколько секунд она с пронзительным скрипом открылась. На пороге показался высокий, лысеющий мужчина. Он окинул мальчика пустым взглядом с ног до головы и спросил до неожиданности в грубом тоне:
- Чего тебе попрошайка? Денег надо? Так нет ничего. Пшел отсюдова.
- Я не попрошайка! – гордо ответил Сережа, он не привык, чтобы с ним обращались так, как с собакой, он рос в хорошей семье, но, видимо, не все на Земле люди хорошие… – Я не попрошайка. Я родственник ваш. Тетя Шура тут живет?
Мужчина округлил глаза, такого взрослого и смелого отпора он не ожидал. Потом присвистнув, он позвал жену:
- Эй, Шур, к тебе тут пришли.
Вскоре на порог вышла дородная женщина лет сорока. Первое, что бросалось в глаза – это большие, красные руки. Она не один год пропахала на заводе, что так сильно отразилось на руках. Крупное, ничего не выражающее лицо, немного вздернутый, недовольно нахмуренный нос, чуть раскосые голубые глаза. Вот и весь портрет этой женщины, которая должна была на какое-то время заменить Сереге мать, Елену, такую милую, добрую, теплую, хрупкую.
- Чего тебе? – как и муж спросила Шура.
- Теть Шур, - уже тише начал мальчик, сомнения всё больше тревожили его душу, - я сын Елены, вашей младшей сестры. Сегодня в деревне начались какие-то беспорядки, меня прислали к вам пожить немного. Можно?
- Ой, опять эта Ленка, всю жизнь с ней одни проблемы! Что они там еще натворили! И не могут же никак жить по-человечески. Что там у них постреленок?
- Я не знаю, шумят всё, дерутся…
- Ну, я ж говорю! Беда прям с этими Громовыми. Ну, ладно проходи, что ж не звери же, найдем угол-то.
Сережа понуро вошел в чужой дом. Чужой. Это стало ясно сразу.
- Иди, вымой руки хорошенько, скоро ужинать будем. Иди вон познакомься с сестрой и бабкой. Кстати, жить ты будешь в комнате бабки, она всё равно уже доходит…
Бабкой Шура называла бабушку мужа, Аграфену Никитичну, которая на старости лет осталась совсем одна, вдова, сломленная болезнями и нищетой. Эта прекрасная женщина с кристально чистой душой надеялась найти приют в доме детей, но она ошиблась. Сейчас, проводя день за днем в запертой, душной комнате, ежесекундно выслушивая проклятья Шуры и своего внука, Семена, который совершенно не имел собственного мнения и делал всё только так, как говорила ему жена, несчастная, оставленная всеми Аграфена Никитична, корила себя за то, что приехала сюда, ведь видела же, что не нужна совсем, но не думала, что люди могут быть настолько жестокими, циничными, безразличными. Не думала.
Пока Аграфена Никитична была еще в силе, она использовалась, как нянька для дочери Шуры, Светки, довольно взбалмошной девицы лет пятнадцати, которая полностью переняла характер своих родителей. Когда же бабушку свалил первый приступ и приковал к постели, она и вовсе стала забытой вещью, от которой отгородились мощной дубовой дверью. Но ведь бабушке нужен был уход, ее нужно было мыть, кормить, поить. Но ничего этого не было, отчего в комнате всегда стоял страшный запах. Изо всего этого сильно страдала Аграфена, ведь она всегда старалась соблюдать идеальный порядок в доме … и в своей душе.
Сережа был первый, который за долгие дни вошел в комнату Аграфены Никитичны. Шуре все время было некогда, Семен и вовсе стал спиваться, Светка же, слушая наказы матери «не ходи к чокнутой», решила не рисковать и не соваться к этой, такой непонятной старушке. Шура же надеялась, что так Аграфена Никитична уйдет быстрее, освободив жилплощадь.
Тяжелый, спертый воздух давно не проветриваемого помещения тяжело больного человека удушающе подействовал на мальчика, но он сразу оценив ситуацию, понял, что как раз здесь, несмотря на страшную атмосферу, только и есть оазис добра, так как в остальной части квартиры можно встретить только цунами злобы. По страдальческому, но бесконечно любящему взору бабушки, Сережа понял всё, и в душе был рад, что он будет жить здесь, а не рядом с остальными домочадцами.
- Я – Сережа, я, наверное, поживу какое-то время с вами, вы не против? – кротко спросил мальчик.
- Конечно, не против, милок, проходи, только тебе здесь будет, наверное, тяжело… Я болею, не могу пока подняться… Но ты на меня не смотри, я сильная, не буду жаловаться. Дай тебе Бог, прижиться здесь. Суметь прижиться…
Аграфена Никитична говорила очень тихо, но старалась вложить в свои слова максимум материнской доброты, того, что было сейчас нужно нежданному гостю больше всего на свете.
Тихо утекало время. Все дни до вечера Сережка проводил в доме: Шура и Семен уходили на работу, Светка ходила в какое-то училище, а потом пропадала в друзей, и только Сережа был в роли диковинной собачки, которую и выбросить жалко, и за стол пустить неловко, поэтому он старался не выходить из отведенной ему комнаты, а если и выходить, то быть незаметным. Несмотря на свой малый возраст, совсем недавно ему исполнилось шесть лет, мальчик был хозяйственным и смышленым, хорошо приспособленным к жизни, такой суровой, подчас жестокой.
Первое, что он сделал – это прибрался в комнате, накормил и напоил Аграфену Никитичну, тайком пробравшись на кухню: паренек понимал, что эта помощь явно не понравится хозяйке дома, потому не стал ее афишировать. Однажды, как и обычно, выйдя из комнаты поздним вечером, когда все уже легли спать, Сережка пошел на кухню. Не для себя, он хотел отобрать что-нибудь из съестного для больной бабушки.
Набрав в небольшую мисочку вареной картошки и захватив кружку воды, он на цыпочках крался обратно. Но внезапно кто-то включил свет, и мощная фигура горным массивом выросла на его пути.
- Ах, ты, негодник, вор проклятый! – негодовала фигура.
Перепуганный до полусмерти мальчик медленно поднял голову. Да, он так и думал, на кухне стоял Семен. Как и всегда в последние годы подвыпивший, грязный, взлохмаченный и озлобленный, он искал козла отпущения, на которого можно было вылить ушат ярости и ругани.
Такого козла отпущения он нашел в щупленьком белобрысеньком мальчишке.
- Шура, иди сюда, ты только посмотри на эту змею, которую мы пригрели на своей шее!
Послышался топот, эта сонная Шура спешила на зов, не понимая, что собственно произошло. Минута и в дверях возвышалась уже и она.
- Чего тут у вас?
- Посмотри. Мы тут пашем с тобой за десятерых, кормим его, поим, каждую копейку, значит, считаем, а он, оказывается, ворует по ночам. Куда продукты перепродаешь, падлюка?
- Не ку…не куда, - зазаикался мальчик, я бабушке нес, она голодная, а вы ей сегодня не приносили покушать….
- Ах, бабушке! – взревела Шура: – Да будет тебе известно, эта бабушка – злейший враг народа, враг нашей власти, она – очень нехороший, хитрый и подлый человек. И к тому же, она сумасшедшая. Да-да, чего так смотришь, сумасшедшая. Она тебе еще ничего не рассказывала?
- Нет… но она хорошая, вы не понимаете!
- Мы то, как раз прекрасно всё понимаем. А ну марш в комнату. Еду поставь на место, бабка сегодня постится. Вот когда поумнеет, отдаст то, что должна отдать, то тогда ее пост и закончится.
Недоумевающий Сережа белкой шмыгнул в комнату и, забравшись на кровать, укутавшись с головой, горько заплакал.
- Милок, чего ты плачешь? Обидели?
- Они мне не дали тебе покушать принести, тебя обзывали, сумасшедшей называли. Говорили, что ты им что-то должна отдать, тогда твой пост закончится. Я почти ничего не понял, понял, только что они на тебя очень сильно злятся. Но за что? Ты ведь хорошая, правда? Никакая не подлая, как они говорят? Это они подлые!
- Они… нет, они не подлые, внучек… они слепые и глухие. Смотрят и не видят, слушают и не слышат. Беда заключается в том, что их сердца окаменели…
- А почему они слепые и глухие? Они же все видят хорошо, и слышат?
- Всё… да не всё, что нужно…
- А что ты им должна отдать?
- Всё, что я им должна была отдать – я отдала, а большее не их ума дело. Подойти поближе, мой дорогой, я кое-что рассказать тебе хочу, важное.
Сережка подбежал к бабушке. Удивительно, такого ясного взгляда он не видел давно, в прежние дни, бабушка почти уже не приходила в сознание, ей было очень плохо, но сейчас видимо, стало полегче, чему малыш искренне обрадовался.
- Жила я всегда честно, старалась каждому помочь словом и делом, - начала свой рассказ Аграфена Никитична: – Сама я родом из бедной, но очень дружной, работящей семьи. Каждую копейку считали и знали цену всему, но самым главным для нас всегда было благо не материальное, но духовное. Однажды отправилась я в город, продавать связанные мною кофточки, платки, носки. Здесь-то меня и приметил прибывший по какому-то делу английский военный. Он был из высоких кругов, но это происхождение не превратило его в заносчивого богатея, напротив, это была сама вежливость, сама доброта. Мы стали друзьями, самыми лучшими на свете друзьями. Ему я могла доверять сокровенное, тайное.
Мы собирались пожениться. И в качестве свадебного подарка, этот человек преподнес мне множество разных украшений, которые в его роду передавили из поколения в поколение, и которые я бережно спрятала в узелок, как память, самую дорогую, самую ценную. А после его вызвали куда-то воевать. Он обещал вернуться, но не вернулся.
Убили его. Я долго плакала, лет десять. Потом уже родители насильно вытолкали меня замуж за деревенского мужичка, неплохого, но… но это неважно… Только этот узелок с подарками и грел мне душу все эти годы. Когда грянула первая революция, я его спрятала от греха подальше, ведь было бы очень больно, если бы нечестные люди отняли у меня то, что я хранила даже когда есть было нечего. Вот я и спрятала.
А теперь прошу тебя, мой милый, быть внимательным и запомнить то, что я тебе скажу. Узелок закопан в деревне Боголюбово, у подножия высокого холма, того, что возвышается у озера. Он там один, и озеро тоже одно. Когда я уйду с этой Земли, я встречусь с этим человеком в другом, лучшем мире, а вещи могут сослужить добрую службу живущим здесь. Запомни, продавать украшения можно только в самом крайнем случае, только, если кому-то срочно нужна будет помощь. Я могу тебе доверять, о чистое дитя?
- Да, конечно, - совсем растерялся мальчик.
- Давай несколько раз с тобой повторим название, чтобы оно у тебя запечатлелось в памяти. Только никому, никогда, в особенности т. Шуре и Степану не говори ту тайну, которую я тебе поведала. Хорошо?
- Хорошо, Аграфена Никитична.
Они повторили раз десять местоположение клада, и когда женщина убедилась, что Сережа все понял, она отправила его спать. Этой ночью ее не стало.
[1] Официальное издание Петросовета, «Красная газета», комментируя убийство М. С. Урицкого, писала: «Убит Урицкий. На единичный террор наших врагов мы должны ответить массовым террором… За смерть одного нашего борца должны поплатиться жизнью тысячи врагов.» «… дабы не проникли в них жалость, чтобы не дрогнули они при виде моря вражеской крови. И мы выпустим этом море. Кровь за кровь. Без пощады, без сострадания мы будем избивать врагов десятками, сотнями. Пусть их наберутся тысячи. Пусть они захлебнутся в собственной крови! Не стихийную, массовую резню мы им устроим. Мы будем вытаскивать истинных буржуев-толстосумов и их подручных. За кровь товарища Урицкого, за ранение тов. Ленина, за покушение на тов. Зиновьева, за неотмщенную кровь товарищей Володарского, Нахимсона, латышей, матросов — пусть прольётся кровь буржуазии и её слуг, — больше крови!»
[2] Литвин Л. А. Красный и белый террор в России 1918—1922 гг. Казань, 1995
[3] Г. С. Померанц, «Переписка из двух кварталов» // «Новый Мир» 2001, № 8, Москва
[4] Литвин А. Л. «Красный и Белый террор в России в 1917—1922 годах»