Спокойная и размеренная жизнь Любы длилась долгие годы. Да что там годы! Вся жизнь была спокойной и размеренной. Люба родилась в благополучной московской семье с заботливыми мамой и папой, бабушками и дедушками. Да, бывали разногласия со старшим братом, но на то он и старший брат. Это только в добрых книжках старшие братья справедливые защитники и примеры во всём, а в жизни-то всё не так. Но это уже величина постоянная. А вот жизнь Любы в последнее время перестала её радовать. Жизнь эта была всегда ровной, монотонной и запрограммированной. С детства знала, что хорошо, а что - нет, и, значит, ей так не должно поступать. Зато и поводов для зависти сколько: отличница, спортсменка, стройная красавица, масса талантов, красный диплом, шикарная работа, поклонники. Жить да радоваться, ан нет: завёлся внутри собственной души голосок тихенький да вредненький (Люба про себя назвала его Злобной Любой или, сокращённо, Злюбочкой), который еле слышно, но назойливо, шептал:
-Не нужно это никому! Ну радости-то никакой! Вся твоя жизнь - пустота, имитация. Кому ты нужна? Кому нужно то, что ты делаешь? К родителям раз в месяц? С подругами в модный ресторан выйти не чаще? Отпуск в пафосном отеле раз в год? Сидишь, бумажки перекладываешь… Тебе самой это нужно? Вот что в твоей жизни нужно тебе и другим?
-А у всех жизнь в радость? - возражала Люба. - Все так и живут, что-то делают всю жизнь…Снаружи гладенько, дорого-богато, если уж совсем повезёт, а внутри - пусто, в семье - серпентарий. И что? И ничего! Я, между прочим, зла никому не желаю, чем могу - помогаю. Даже на работе пытаюсь что-то и для людей делать. Сама с запросами работаю, по ведомствам езжу. И благодарности получала!
-Да здОрово всё это! Но кому-то, может, всё это и нравится, так они так пусть и живут. А ты сама что ощущаешь? Хорошо! И папа-мама гордятся, и подруги завидуют! Но жизнь-то твоя! Это ты должна сама собой гордиться и сама себе завидовать!
-Не поспорю…, - уныло тянула Люба и понимала, что её тёмная сторона права.
-Вот и не спорь с собой! Распорядись своей жизнью, а там завидуют, гордятся или презирают - наплюй! Ты для себя ещё одну жизнь не проживёшь, - еле слышно шептал голосок.
Но жизнь действительно не нравилась Любе. Ну живёт, работает, с кем-то встречается… А проснётся утром и ощущения неприятные, отмыться ото всего, забыть всё, извиниться перед всеми и пропасть. Просыпалась и думала: "А скорее вечер, и заснуть чтобы снова." Но вставала, шлёпала обречённо в душ, ела, красилась, на работу шла. На работе - бумаги, бумаги, начальник, гости, намёки, комплименты, бумаги,чай, бумаги, обед, бумаги, бумаги… И недремлющая Злая Любочка вещала уже отчётливее и слышнее:
-Ха-ха-ха! Красавица и умница! 30 лет! Сколько бумажек переложила? Пользу насколько обществу принесла? А себе? Уж не игнорируй начальника. Богатый мужик, перспективный. Деньги будут, может, даже секс иногда. Ну возраст у него, ты уж без претензий.
-Заглохни! Нормально я живу! И работа хорошая. Коридоры власти. Да многие мечтают сюда просто зайти. Начальника не хочу. Другой нравится.
- Другой нравится, а встречаешься с третьим… Чудо чудное! И ждать будешь любовь ответную до пенсии. Он же каждый день с новой! И берёт их, дур, тем, что, ах, мы в коридорах власти! Ты на их уровне хочешь быть? Верить во всё, что он сочиняет? Да займись тем, что нравится! Институт не ты выбирала, тянула на "пятёрки", потому как не можешь по-иному.. Хорошим юристом не стала и не станешь. Ты - личный помощник. Или ещё кто?
- Я, похоже, вообще никто…
А вскоре пришло горе. Тот телефонный звонок в два часа ночи Люба слышит в ушах всю жизнь. Мама рыдала в трубку:
-Папе плохо совсем, кровь изо рта, не двигается, скорую вызвала…
Люба заказывала такси, натягивала валяющиеся на стуле белый свитер, брюки, обматывалась шарфом, влезала в пальто и бежала в приехавшее такси. Около подъезда родителей стояла "скорая". Любка бросилась к двери машины, ошеломила врача:
-Доктор, как он? Что это?
-Вы кто?!...
- Я дочь… Мама позвонила, сказала, что всё, плохо очень…
- Ну хорошего мало, но выводы делать рано: у Вашего папы инсульт. Состояние для этого заболевания вполне обычное. Сейчас в больницу поедем. Да Вы лучше к маме идите, в реанимацию Вас не пустят, до утра сидеть в коридоре смысла нет.
Люба отдала врачам почти все деньги из кошелька за заботу, побежала по ступенькам к маме. На лестнице курил сосед, Любка даже не видела его.
-Любочка, привет!
-Здравствуйте! - слепо-безумными глазами скользнула по мужской фигуре Люба.
Мама плакала на кухне. Любка пробежала к ней, как была, в пальто, наспех стряхнув сапоги в прихожей. Обняла… Говорила что-то бестолковое, утыкалась лицом в грудь. Успокоить вряд ли могла: родители вместе почти 50 лет, пережили то, что Любе в её возрасте и в благополучие представить сложно: переезды, смерть первого ребёнка, тяжёлые роды брата, потом Любочки, поздней дочки. Уложила маму в постель под утро, сама легла рядом, не раздеваясь, в белом пушистом свитере. Глаз не сомкнула. Смотрела на беспокойно спящую мать, думала, вспоминала, не верила, что это всё - конец прежней жизни,что будет другая, в глухоте одиночества и заботе о маме.
Утром поехали в реанимацию. Долго толкались в двери, сидели в коридоре. Наконец, вышла женщина-врач, молодая и циничная:
-Зачем буду вас обнадёживать? Шансов почти нет. Геморрагический инсульт, такие поражения мозга - приговор. Давайте ваши телефоны - сообщим.
Мама завалилась на кресле, схватилась за сердце, доктор встала и ушла в таинственную глубину реанимации.
Люба отвезла маму домой, отпустила такси. К вечеру приехал брат. Любочка не горела желанием встречаться с ним, слушать мнение, что надо молиться и всё будет по милости бога. Девушке надо было закончить документы по работе, а, значит, надо было ехать домой. Напоив маму успокаивающим, она вышла на морозный воздух.
Денег на такси не хватало и до дома нужно было проехать несколько остановок на троллейбусе. Наступил час-пик. Троллейбус был практически набит пассажирами. Но Любе казалось, что она закрыта куполом, делающим её невидимой: вокруг все жили своей жизнью. Кто-то смеялся в телефон, кто-то бездумно осматривал городские пейзажи за окном, кто-то тихо разговаривал между собой. И никто не задержал своего взгляда даже на секунду на девушке, бессильно уронившей тонкие руки и даже не пытавшейся вытирать лившиеся слёзы….
В ближайшем к дому магазине Люба купила бутылку водки и какую-то баночку с креветками. Кое-как несколько минут пыталась сосредоточиться на документах, не понимая, получилось или нет, распихала их в нужные папки и забыла об этих делах. Она налила водку в гранёный стакан и выпила. Потыкала вилкой в пластиковое ведёрко в поисках креветок. Посидела. Мыслей не было. Снова налила, и снова выпила. Полились слёзы, зарыдала в голос, стучала кулаками по дивану, кричала:
-Почему, почему он? Он зла никому не желал и не делал!... Ему и семидесяти нет… Отдайте мне его!.. Верните! Ну, почему?... Как жить…
Снова пила, снова - вилкой в креветки.. После полбутылки 0,7 легла в кровать, тихо, бездумно, до утра…
Утром встала, собралась автоматически, без завтрака вышла на работу. Всё как обычно: макияж, причёска, каблуки по московскому льду. Никому ничего не сказала: не могла говорить - боялась начать рыдать. Кое-как объяснившись с шефом, девушка бросилась к маме, и снова реанимация. Уже, как оказалось, другая. Другой врач - симпатичный молодой крепкий мужик, который долго объяснял Любе, что не всё потеряно, шансы есть всегда, будем смотреть, наблюдать, предпринимать меры, но надо дождаться выхода из комы. В завершении встречи любезный доктор помог Любочке облачиться в белый халат и лично повёл ее в палату. Подсоединённый к куче аппаратуры, отец казался спокойно спящим. Люба подумала про себя: "Он выглядеть лучше стал… Моложе, умиротворённее…" Доктор нежно приобнял девушку за плечи, подтолкнул к выходу:
-Ждать, только ждать. Всё может быть. Но в нас Вы можете быть уверены.
В гардеробе реанимации женщина обсудила её дизайнерское пальто:
-Вот и будете в нём ходить, пока не развалится. Такую красоту разве выбросить? То ли дело - пуховик…
Люба кивала и ничего не понимала: пальто? Что за пальто? Надо было приободриться, в глазах зажечь уверенность и надежду - с мамой же говорить! Позже пересказывала маме слова доктора. Брат не вышел из комнаты, никак не выказал своего присутствия. Снова дорога домой, магазин, водка, креветки… Выпивая первые полстакана, Люба подумала, что до этого ничего не ела, а второй мыслью было удивление, где злая Любочка? На месте внутреннего злобного голоска была очевидная пустота. Злюбочка умерла? Её задавило горе? Люба представляла, как в абсолютной темноте души, на дне, лежит расплющенная маленькая Злюбочка, а над ней - горе, чёрное, бесформенное и невыносимое…. Упала в постель.
Утром заехала за мамой, решили ехать в больницу вместе. В справочной сообщили о новой реанимации. Люба с мамой двинулись к старому корпусу из красного кирпича. В полуподвальном помещение Любочка впервые поймала себя на мысли, что циничная докторица была права: шансов нет. Вышел старенький, лысоватый низенький врач, бегло глянул на мать и сказал, что её не пустит: ему новые пациенты не нужны. Маму оставили на банкетке в холодном и маленьком предбаннике. Люба в тряпочных бахилах, в застиранном халате на завязочках (такие фасоны ещё сохранились?), прошла за доктором в палату. Здесь не было ограничений: близкие, религиозные деятели свободно посещали пациентов. Всё говорило о том, что хуже уже не будет, потому, что некуда. Любу свободно оставляли с папой и предлагали попробовать разговаривать с родным, может, что-то подтолкнёт его обратно. Люба послушно стояла у постели и говорила всё, что приходило в голову:
-Отечик (так называла Люба папу в детстве)! Я есть хочу, я голодаю, нам с мамой плохо… Я не справлюсь. Я с шефом пересплю. Он старенький и женатый. Отечик, возвращайся, помоги!
Лицо отца изменилось со времён его пребывания у любезного симпатяги-доктора. Люба не узнавала его. Казалось, что он очень злой и не воспринимает этот мир. Люба стала бояться этого лица. Её горькие слова не меняли это выражение. Она подумала, что все рассказы о слышащих всё в коме, - абсолютная ерунда. Похоже, он не хочет оставаться здесь, вся эта суета, чтобы оставить его, - напраслина. Ему, может, там понравилось, то, что он увидел, успокоило его душу, и его лицо стало тем симпатичным, какое она видела в обнадёживающей реанимации с учтивым красавцем-врачём. Получив от медсестры список необходимых средств, сбегала в ближайшую больницу, вручила покупки вместе с крупной купюрой "за заботу" сестре, забрала маму и повезла домой. На следующее утро в том же полуподвале Люба попросила о разговоре доктора. Их встреча состоялась в узком коридоре, между ними стояла каталка, накрытая простынёй с расплывающимся кровавым пятном в районе головы тела, накрытого этим куском ткани. Доктор перебирал пальцами по каталке, часто отводил взгляд:
-Понимаете, положение тяжёлое, приглашаем специалистов, хирургов, но пока что-то делать нельзя. Да и неизвестно, что лучше… Прежним Ваш папа не будет. Прикованность к кровати, беспомощность. Был бы он рад такой жизни? Тому, что будете переживать Вы и вся семья?
Любка молча кивала и разглаживала края простыни вдоль тела. Она не знала, что говорить. Представить отца беспомощным она не могла, но жизнь без него не казалась возможной. А сесть на край кровати, взять за руку, посмотреть в глаза, что-то рассказать? Да, легче, легче будет жить! К тому же Любочка столько лет ухаживала за бабушкой - её ли напугать болезнями? А вот напугать одиночеством - легче лёгкого… Внезапно шумно появились санитары и стали выталкивать каталку в морг. Молодые парни улыбались и делали свою работу почти играючи. Неловкая беседа прервалась, Люба кивнула доктору, опустила голову, услышала:
-Держитесь! До свидания!
День - работа, дом, день - больница, дом, день - работа, дом, день - больница, дом… Звонили подруги, говорили быстро и сбивчиво что-то бессмысленно-дежурное:
-Успокойся! Придёт в себя папа, а ты зарёванная, бледная, с синяками вместо глаз. Всё будет хорошо, будем надеяться и всё получится! А доктор не имел права так говорить...
Молчала, от слёз говорить не могла. Когда заболел отец, всем разослала сообщения о том, что произошло, что говорить не может, лучше ей не звонить. Бойфренд, хоккеист известного московского клуба, прислал в ответ, что денег лишних нет, помочь не может, а сочувствие не выказал. Было больно, ведь и помощи не просила, хотя все другие сами предложили. Любочка подумала, что, очевидно, у многих спортсменов сила и жадность компенсируют совесть и мозги. Вскоре расстались. Шеф звонил, говорил мало, советовал плакать. Позже расскажет, что обращался к знакомым специалистам, описывал ситуацию, диагноз, и ему сказали, что выход только один. Вот и не могло облегчить ничего, кроме слёз.
Так прошло девять дней. Наутро десятого, Любка натягивала белый свитер, когда в полдесятого раздался звонок:
-Любовь Максимовна?
-Да…, - поняла, что будет дальше Люба.
-Примите наши соболезнования - Максим Павлович сегодня утром скончался. Всё организовать можно в морге. Нам очень жаль. Держитесь.
Чтобы маму не напугали ритуальные агенты, узнававшие такие новости первыми, Люба набрала мамин номер.
-Мне сейчас позвонили из больницы…
-Всё,да? Он умер?
-Да..
Собрав все деньги, Люба поехала к маме. Потом был агент, выборы принадлежностей и даже споры(зачем?!!), что и какое должно быть, чем кого кормить. Обзвонить близких и друзей взялась мама. День похорон Люба помнила с трудом. Вроде бы всё прошло достойно и солидно. Ночевала с мамой. Брат снова не проявил никакого участия. Сказал, что ему и так тяжело. И тут ожила она, маленькое и злобное создание:
-А тебе легко? Ведь он ничего делать не будет! Будешь тянуть себя, маму да и его время от времени и молчать. А то мамочка обидеться и затянет:"Брат слабенький, ты же всё понимаешь…". И ты будешь понимать, понимать, понимать… А что там в душе-то? А силы есть всем быть должной? Похоже, у тебя сил нет даже на собственную жизнь с принципами.
Голос стал таким громким и уверенным на фоне ослабшей Любы, что она вздрогнула от его силы:
-Ба! Кто ожил! А я вижу, ты там окрепла в душевной пустыне. Питаешься всеми сухими перекати-поле, в которые превращается всё в человеке от такой жизни? Хочешь сильнее меня быть? Да, горе раздавило, но я ещё поборюсь: верю, верю немного в добро и выращу в душе цветочек побогаче колючек.
Когда к маме приехала старшая сестра, тоже вдова, учёная, серьёзная дама, Люба уехала к себе. В тот же день она собрала белый пушистый свитер, дизайнерской пальто и, свернув их неряшливым комком, засунула в пакет и отнесла к мусорке во дворе. Эти вещи стали невыносимо тяжёлыми, напитавшись ощущениями и горестями, которыми жила эти дни Любка.
Люба взяла несколько дней за свой счёт. Сидела дома, думала. К маме, конечно. К любимой подруге детства. Та развлекала Любку, как могла. Водила по магазинам, таскала на прогулку с собакой, рассказывала какие-то истории. И Любка тоже говорила, говорила.... Ей становилось легче, как будто вместе со словами по чуть-чуть, по граммчику уходило то горе из души.
На день рождения позвонила приятельница, с которой вроде бы были давние и хорошие отношения: нечастые, но приятные встречи, обсуждения мужчин, покупок, поездок. Подружка узнала, что ничего хорошего у Любы нет, узнала о горе, запричитала:
-Ой-ой-ой…. Горе-то какое! Ведь ещё молодой мужик по нынешним временам! Как же вы там, бедные? Мама у тебя такая душевная… Как бы я хотела обнять вас, поддержать… Но ты знаешь: так далеко друг от друга! Столько ехать! Но как смогу - так сразу...
-Если люди хотят быть рядом, то они идут навстречу друг другу и их дорога становится вдвое короче…
-Да,да, да… Обязательно! На связи!
-На связи…, - ответила глухим эхом.
Дружба заблудилась на длинной дороге из одного конца Москвы в другой... Очередная пустота! Но ничего не приходило взамен. Она поняла, что действительно нужно многое поменять. И Люба ушла. Отовсюду и ото всех, кроме почти родных подруг и семьи. Просто уволилась с завидного места, попыталась забыть того, кто нравился и того, с кем была. Убрала подальше дипломы и пошла на курсы парикмахеров-визажистов. Любе нравилось ухаживать за собой, менять образы, рассказывать подругам о модных тенденциях, как и что делать с лицом или волосами, экспериментировать, для многих в своём кругу она была непререкаемым авторитетом в области внешности.
На курсах было забавно. Кого только не случилось там встретить! Дамы в возрасте с хронической нехваткой денег и надеждой найти стабильный заработок, приезжие из разных частей России и сопредельных государств, всегда спокойные дочки богатых родителей с уверенностью, что они будущие обладательницы "Золотых ножниц", любовницы достойных людей, изображающие, что заняты делом и покоряют новые горизонты. Люба привыкла относиться ко всему серьёзно и жила по принципу: "Не можешь сделать хорошо - не делай никак." Вскоре она стала лучшей студенткой. К ней обращались клиенты, установились прекрасные отношения с преподавателями, особенно с учителем по макияжу. Экстравагантный молодой человек замечательно разбирался в своём деле, знал историю моды, давал разнообразную практику, но его внешность и непривычные манеры отпугивали многих учащихся, у которых не хватало ума и воспитания даже пытаться скрыть своё отношение к прекрасному специалисту. Люба ловила каждый момент, общения с визажистом и получала настоящее наслаждение от происходящего. Но не всем нравилась настырная ученица. Колористка невзлюбила Любу. Вечно рассказывающая о своих семейных проблемах и безумной загруженности, дама считала, что Люба и такие, как она, бесятся с жиру. Она даже снизила выпускную оценку за глупую оговорку на экзамене, хотя скромный уроженец братского азиатского народа получил высший балл, не научившись выговаривать слово "колорирование" (всё, чего он достиг в этом направлении, была фраза:"Если клиентка хочет сделать клонирование, мы смотрим на качество её волос"). Насмотревшись всех чудес фабрики красоты, Люба осознала, что теперь боится идти в салоны красоты. Получив диплом с 3 разрядом парикмахера-визажиста, Люба решила уехать из родной Москвы. Выбор пал на Курск, где жил двоюродный брат Любы, Матвей.
Матвей недавно женился и Люба, мягко говоря, недолюбливала "молодую", которая была давно не молода. Ладно возраст ,подумаешь, жена старше мужа на десять лет, любовь и всё такое, Люба не обращала на это внимание. Но регистрация прошла спешно, без свадьбы и гостей(и это нормально), но бракосочетание чудесным образом совпало с покупкой Матвеем собственной новой квартиры, которую оформили, конечно же, уже на обоих супругов. Любу приняли в новой квартире, куда она привезла кучу подарков в честь новоселья. А в ее честь был устроен вкусный и уютный ужин. Наташа, надо отдать ей должное, готовила хорошо и вкусно. Матвей работал в строительной компании, его не было дома с утра до вечера, и чаще всего девушки были вдвоём целыми днями, пока Люба не нашла работу. Кроме походов по магазинам и прогулкам по памятным местам, развлечениями служили разговоры. Наташа ругала всякими словами семью Матвея, рассказывала разнообразные истории об их деяниях:
-Вот извини меня, они твои родственники, но жить с ними - кошмар какой-то! Хорошо, что не в одной квартире, но ведь рядом совсем. Вот мамаша его! В любое время дня и ночи может заявиться. То полку ей повесить, то сынульке она, видишь ли, что-то купила. Как мне её встречать в 10 вечера? Да, как есть, так и выхожу: в ночнушке и без прикрас! А что ходить-то? Я к ней просто так не хожу… Лучше бы сынка воспитывала. То на рыбалке, то на работе пьёт… Супружеский долг, знаешь ли, по праздникам…
Раздавался звук открывающейся двери. Тонкие губы новоиспечённой родственницы растягивались в улыбке, глаза тонули в розовых щеках:
-Матюша!... Ты сегодня пораньше, как почувствовал, что я так соскучилась! А я Любаше рассказываю, какая у тебя мама молодец! Всегда элегантная, с макияжем! Как с ней приятно общаться. И такого сына воспитала…
"Молодые" бросались в объятия друг друга, а лицо Любы и мысли замирали от таких сцен и только брови медленно ползли вверх.
-Ха-ха-ха! - необычно громко веселилась Злюбочка. - Ну что, учишься, как с мужиками надо? Это тебе не ты: что на уме, то и на лице. А у неё и зарплата вся мужнина, и квартира новая, и сидит себе целыми днями, задницу откармливает. Вон, Мотю-то твоего уже отправили картошку чистить, а он после работы. Учись, учись - может, и толк будет.
Люба не находила слов. Она была согласна с внутренним голосом.
Вскоре Любочка устроилась в салон красоты. Её напарником по смене был молодой человек, Кирилл, приехавший из Чебоксар. Он очень удивлялся, зачем Люба приволокла с собой кучу журналов и альбомов по парикмахерскому искусству и макияжу. Люба пыталась завести профессиональные разговоры:
-В вашем городе бывают специальные выставки или мастер-классы какие-нибудь?
-Понятия не имею… А зачем они?
-Новинки посмотреть, инструмент, расходники прикупить. Мастера, знаешь, какие интересные приезжают! То огнём стрижки делают, то одной машинкой! И за минуту! А лежит всё будто час стригли и столько же укладывали! Ты после училища повышал квалификацию?
-Нет, я в армии был. И стриг там полковника. Он был доволен.
Против вкуса полковника Люба пойти не могла. После этого интересы коллег разошлись. Они практически не общались. Кирилл всё время следил за действиями Любочки и докладывал свои умозаключения по поводу новой сотрудницы хозяйке салона. К разочарованию Любы большинство клиентов хотели что-то стандартное, "как у всех", чтобы быстро, ничего не мешало и за пару секунд можно причесаться самой с утра. Если девушка уговаривала кого-то из клиенток попробовать макияж, то даже после самого лёгкого мэйкапп, часто слышала:
-Ой,я не крашусь никогда! Да меня сейчас муж домой не пустит! Разозлиться: ради кого это я разукрасилась!
Люба удаляла косметику и улыбалась.
-Ну что много желающих стать красивыми и яркими? Много красоты внесла в мир, чтобы спасти его? - Злюбочка звучала всё громче и с ней уже никто не спорил.
Кирилл делал стрижку солидной даме средних лет. Действовал уверенно, даже не спросив, что же хочет клиентка. В конце работы дама осталась недовольна:
-Я даже не представляю, что делать с этими волосами! Как их укладывать! Я хотела совсем другое…
Она накинула пышную шубу и вышла из салона. Вскоре появилась хозяйка и поинтересовалась, почему её не дождалась подруга, которая хотела прийти на стрижку. Люба никогда не "стучала" на коллег и промолчала, сделав вид, что сосредоточенно убирает рабочее место. Но уже слишком громкоголосая маленькая Люба веселилась в глубине души:
-Вот сделай невинное лицо, улыбнись и скажи мягонько так: "Что-то опешила слишком от увиденного в зеркале подруга Ваша… Даже не знала, как теперь с такой "красотой" и жить!..." Пущай этот мастер объясняется.
Люба сжала зубы почти до боли. Ей безумно хотелось огласить подсказку, но она ещё пыталась возродить свои добрые помыслы.
Кирилл промямлил что-то про спешку клиентки, а после ухода хозяйки заявил:
-Завтра утром она проснётся и поймёт, что это лучшая стрижка. И причешется легко.
-А что ей останется делать? Новые волосы за ночь не вырастут. Женщина на то и женщина, чтобы создавать красоту или её подобие из того, что имеет.
На следующий день Люба была выходная. Матвей должен был вернуться из командировки в город, который был известен тем, что в нём родилась многократная всякого уровня чемпионка по лёгкой атлетике, Оксана Волгина. Там уже была спортшколы имени её и другие спортобъекты, которые и возводила строительная компания Матвея. Люба и Наташа готовили обед и накрывали на стол. Матвей приехал вовремя, переоделся в домашнее, и, подошедши к столу, серьёзно заявил:
-Оксана Волгина умерла.
-Как? Когда? Такая молодая…, - ахнули в один голос две женщины.
-Когда и как - не знаю, но памятник уже поставили.
Девушки расхохотались: скульптура спортсменки стояла перед зданием школы её имени. Сама чемпионка говорила, что это инициатива её сограждан. Но Матвей был упрям: памятник есть памятник, и его живым не ставят. Поужинали в хорошем настроении, долго разговаривали, Люба и Матвей вспоминали детство, бабушек и дедушек.
На следующий день Люба пошла прогуляться по городу. Раньше тихие улицы помогали навести порядок в мозгах и душе, который сейчас был необходим. Она не была в Москве чуть больше двух недель, но понимала, что очень хочет вернуться. Несколько разговоров по телефону с мамой и подругами только усиливали это желание. Она чувствовала, что они дома, на своём месте, в их общем мире, а она почему-то не там. Она не создала и не нашла нового мира. В душе была всё та же пустота, в которой всё громче звучала Злюбочка, комментировавшая всё происходящее, и всё меньше она спорила с ней. Глаза Любы часто стали злобно сужаться, а губы сжиматься в холодной ухмылке. Она пошла к любимому монастырю, где совсем недавно тепло разливалось в душе и улыбка не сходила с лица при виде белых стен. Она накинула шёлковую косынку на голову, что-то раздала просящим перед воротами и вошла внутрь. Остановилась на секунду, вздохнула, хотела наполнить душу и возродить себя намоленностью святых мест. "Надо быть сейчас здесь и больше нигде, ты спокойна,"- сказала сама себе.
-Помолись, помолись, богомольная старушка! Помогает? А где эта благодать была, когда ты рыдала в голос в одиночку? Сняла ли она камень, который задавил всё в твоей душе? Ты же плакала, молилась…
-Веры у меня мало… Молилась, когда больше ничего не осталось. Это не вера…, - Люба остановилась, не договорив… Она почти не слышала себя! Этот тихий голосок звучал откуда-то из глубины, в то время, когда Злюбочка говорила чётко и ясно в её голове, почти её губами.
Откашливаясь, Люба поспешила к калитке, находу срывая косынку и треся головой. Почему-то стали мешать волосы. Люба всю жизнь носила длинные тёмные волосы, любила заплетать их в причудливые косы, затягивать в строгие пучки или укладывать легкомысленными волнами. Подстриглась она один раз, после окончания школы, чтобы проявить свою "взрослую" волю, но чувствовала себя неуютно: постоянно спохватывалась, почему ничего не вьётся вдоль спины, не тяжелеет голова от причёсок. А сейчас, напротив, косы злили её, она прихватывал их заколками и даже не думала, как всё это смотрится. Вот и сейчас на её затылке был наспех закрученный пучок. Люба вытащила шпильки и снова потрясла головой, как будто пытаясь установить какое-то равновесие внутри.
Она подошла к памятнику Курской антоновке. Это место было одним из её любимых в городе. Она медленно обходила медное яблоко, проводя по нему рукой:
-Что, яблочко золотое-наливное, покажешь мой путь?
Люба глянула в блестящий бок медного фрукта и не сразу узнала себя: что-то было незнакомое в нечётком отражение. Она хотела вглядеться в металлическое зеркало, но в этот момент раздался звонок телефона:
-Алло? - с чужым придыханием промолвила в трубку Люба.
-Любочка, солнце, как ты? Мы так по тебе скучаем… Не думала ли вернуться? - голос шефа был приторным и совсем не двусмысленным.
-Думала, Юрий Владимирович, не поверите, но только сейчас об этом думала! Вы просто угадываете мои мысли!
-Так ждём, солнце, в любой момент!
-Я скоро буду в Москве и у Вас…
Вечером Люба поблагодарила за гостеприимство Матвея и Наташу, позвонила хозяйке салона и волнительно соврала о семейных проблемах и необходимости отъезда в Москву. Почти слёзно благодарила за работу, прекрасный коллектив и несла другую околесицу, против которой бизнесвумен ничего не смогла поделать. На следующий день Люба действительно была в Москве. Она прошлась по магазинам, купила обтягивающие платья и блузки, высокие сапоги и узкие юбки. Заглянула в магазин для парикмахеров и сделала несколько покупок. Дома собрала мисочки, мензурочки, щёточки и смешала купленные таинственные кремы и порошки, после чего нанесла всё это на волосы, подождала немного, вымыла шевелюру, промокнула полотенцем и рассыпала по спине невиданно белоснежные волосы. Задрала длинный хвост наверх и отрезала его недрогнувшей рукой. По оставшимся чуть ниже шеи волосам прошлась филировочными ножницами. Выпив бокал вина, легла спать и, ни разу не проснувшись за ночь, утром встала как будто ничего не произошло, завила волосы, надела всё новое, расстегнула пуговички на груди, накрасила губы бордовым цветом:
-Ну что, Юрий Владимирович… Нас ждёт новая жизнь?
Посмотрела в зеркало, оттуда на нее сверкнули две чёрных бездны и засмеялась… А внутри, глубоко на дне тёмной души еле-еле светилась маленьким огоньком фигурка Любочки, которая барахталась ручками, беспомощно стучала ножками, взмахивали тяжёлыми тёмными косами и кричала чуть слышно:
-Ну…, нехорошая ты женщина! Всё равно я сильнее! Я буду требовать делать добро, а оно нужнее! И ни одно горе и вся куча твоих грехов не задавят меня! Наверное…