«Если жизнь твоя – дело живое, оживут и родные края» (И.И. Смоленцев)
Несколько лет тому назад прочел я в Лебяжской районной газете «Знамя Октября» обычный журналистский материал. Материал обычный, а я онемел недоуменно. И только сейчас, пытаюсь как-то складывать смыслы, открывшиеся мне вдруг в незаметной газетной статье.
…февраль 93 года. «Замело тебя снегом Россия», замело в тот год, в тот февраль, действительно, «все пределы» земные. Я ехал с похорон отца, пробивался с земли Марийской в землю Вятскую. Выехали раным-рано, тьма, звезды едва угадываются, не метель – буран настоящий, бьет в лобовое стекло, кажется, что машина, кругом идет на месте. Не доезжая Сернура – встали, стояла разбросанная неровно целая кавалькада транспорта – легковые, грузовые, автобус даже, среди дороги не сугроб, стена из снега. КАМАЗ с разгона налетел, даже не помял ее, безпомощно засвистели колеса по наледи. Шоферы курили, перешучивались - «Шутники, острословы/Этот сильный народ» (И. Смоленцев, «Перед сменой»), кто-то сказал, «ничего, там за мной два стотридцатьтретьих должны идти, они сейчас покажут как надо». ЗИЛ-133 имелся в виду. И подошли. Народ и транспорт расступился перед ними, освобождая дорогу. «И я увидел великое безмолвие рубки». «Услышал» у Бабеля сказано, но я – увидел. Один ЗИЛ разгонялся и врубался, в сплошную как казалось, стену рушил ее, тупо упирался, ревел, не скользя, но надрываясь, стихал. Второй стотридцатьтретий за фаркоп выдергивал брата из снежного вязкого месива, вновь разгон, удар. Ударов в пять, два этих «зилка» прошибли непреодолимую преграду. Колонна вновь пошла, за ними, как за вожаками. Я ехал в уютной кабине сквозь тьму и снег, сквозь Россию, и думал: отцовский характер, воля, напор, сила его были сродни – Стотридцатьтретьему ЗИЛу, но, отец был – один; один на один с Россией, оттащить назад было некому. Вот и ехал я с похорон, тридцатидвухлетний механик прокатного цеха, пятикурсник-заочник Литературного института, похоронив отца своего, Ивана Ивановича Смоленцева, - ученого, поэта, изобретателя, - которому 1 сентября 1993 года, должно бы было исполниться 58 лет, но Бог судил иначе.
Поэт, ученый, изобретатель, так на отцовском могильном камне выбито, выбито еще и: «Знал и сам я: если серо,/Сыро, дико - лучший груз -/В незапятнанное вера,/В небо ясное и в Русь». Все так и есть, но думаю сейчас, почти достигнув меры отцовского возраста, времени его ухода, что и поэзия, и наука, и техника – главные дела жизни отца, но не главное его человеческое определение. У Ивана Бунина есть статья, о замечательном русском поэте Иване Никитине – «Памяти сильного человека». Отдавая должное поэтическому таланту Никитина, называя его великим представителем русской литературы, Бунин – не в этом видит, основную его жизненную заслугу: «Вспомните его жизнь (…) В его жизни - «дело идет своим чередом». К нему приучила его нужда и крепость и серьезность отцов и дедов. Оно «шею ему переело» (все выражения самого поэта), но он не бросает его». Бунин показывает неразрывную связь жизни Ивана Никитина и его поэзии с родной землей, с почвой, с народом, и заключает – «Все это умел делать Никитин, этот сильный человек духом и телом».
Памяти сильного человека, - так думаю я и о моем отце. Основой его натуры и характера была сила, сила физическая (лежа под стареньким «Москвичом», ремонтируясь часами, чтоб размяться - вставал на борцовский мостик, и колеса машины легко отрывались от земли) и сила духа. И дело, отцовское дело жизни, «оно ему шею переело», но он так и не бросил его до смерти.
Какое же это было дело, дело моего отца? Ведь, по роду и по традиции нашей земли, должен бы я его дело продолжить. Как же продолжить, не понимая, что есть это дело, в чем состоит оно, дело жизни русского человека, на родной земле живущего?
Даже и вопроса такого не было у меня, но возник и вопрос и ответ сразу был подсказан, несколько лет назад. Небольшой, незаметной газетной статьей, обычным журналистским материалом, да еще и не центральной газеты, не областной даже, а, всего лишь районной, Лебяжской «районки» «Знамя Октября».
В статье журналист Наталия Лаптева рассказала о том, как собрались жители вятские, района Лебяжского, села Кузнецово, сначала на сход собрались, а потом решили, всем миром решили: будем восстанавливать-ремонтировать плотину-переправу, через невеликую речушку Лаж, что бежит под угором у подножья села, живит-веселит жизнь сельскую, но и отделяет кузнецовских жителей от земли марийской, от соседей добрых.
«Переправу строили всем миром», так и назвала Наталья Лаптева свой материал, очень точно назвала, по существу.
Думаю о профессии журналиста, - как это важно, когда основой профессионального мировоззрения человек избирает – созидание, работу жизни. И говорит и свидетельствует о том, что к жизни направлено. И, тем самым, противостоит на маленьком своем участочке фронта, который только ему, этому конкретному человеку, и доверен, противостоит смерти за жизнь, противостоит злу за добро. Как это важно… И когда бы каждый из нас, вот также – стоял бы на своей линии обороны. И – ни шагу назад. Спасибо Вам, уважаемая Наталия Лаптева. А она, журналист, удивится, наверное, моим словам, скажет: «я ни о чем таком и не думала».
Еще думаю я о районной прессе, о многострадальных «районках» наших, все-то под угрозой их судьба, все решают: объединить их, разъединить, перестать финансировать… «Районка» - последний оплот государства на местах. Государство – это, ведь, «не машина», «не система», «не схема», которую надо разрушить, нарушить. Государство – в первом и основном своем смысле, от Аристотеля еще – это живой организм, все усилия которого направлены к тому, чтобы этому «организму» и всем его составляющим, то есть гражданам, населению, а если сильное государство, то и - народу - жить было хорошо. Мы забыли об этом, а «районки» - помнят. Не просто помнят, работают идее настоящего государства. Работают жизни. «Районка» - живое свидетельство общей жизни области, губернии, страны, весть о том, что живо Отечество, и чем живо. А пока есть свидетельство о жизни большой, о жизни общей, есть и на местах – в деревнях и в районах и селах – надежда и пример и, даже, настояние: Надо жить!
И материал Лебяжской «районки» как раз, такое свидетельство и настояние: «Надо жить!». И не просто лозунг, а пример, самый настоящий пример того – как Надо Жить: самим мыслить, самим решать, самим дело делать, всем миром, вместе. Так и Валентин Распутин писал:
Все это первостепенно, но «задела» меня статья Наталии Лаптевой не этим. Важно было мне прочесть в статье: «Для начала нужно рассказать историю создания этой плотины. Ещё в 80-е годы прошлого века… И.И. Смоленцев, кандидат технических наук из республики Марий Эл. Приезжая в гости к своему знакомому, И.И. Смоленцевне раз видел, в какой «западне» находятся селяне: рады бы выехать, да дороги нет. Вот и решил Иван Иванович помочь жителям Кузнецова: по его проекту смонтировали переправу, то бишь плотину».
Знали бы Вы, уважаемая Наталия Лаптева, насколько точно и правдиво сказано Вами: «Приезжая в гости к своему знакомому, И.И. Смоленцевне раз видел, в какой «западне» находятся селяне».
На уровне бытовом, житейском, в реалиях – это было не совсем так. И «знакомый» и «западня», скорее – символы, но сколь же они точны, какой удивительный смысл раскрывают в контексте жизни. Не было никакого знакомого человека в селе Кузнецово, к которому бы приезжал мой отец. Но, ведь, журналист и не уточняет, пишет просто – «к знакомому». А какой это «знакомый» надо в стихах Ивана Смоленцева посмотреть: «Вот луг - мой знакомец, и долы -/Тут детские годы мои» («Спешу в путь-дорогу от дома»), или другие его строки: «Узнаю, сбавив шаг от волненья,/Дальний лес, рыжеусый угор/И деревню - что местом рожденья/Четко вписана в метрику – Бор» («Бор»). - К началу своего рода, к истокам своей судьбы и возвращался отец в Кузнецово, всю свою жизнь возвращался на Родину, к знакомому лугу, знакомым долам. Но не гостем, тружеником, трудником родной земли возвращался отец на малую родину.
Строки биографии и характеристик Ивана Смоленцева скупы, скучны, - может быть?, - это как посмотреть. Родился он 1 сентября 1935 года в деревне Бор, известной с 1740 года как починок Над ключом Кипуном Уржумской округи Сернурского волостного правления (ныне - Марий Эл). Род Смоленцевых жил там с 1808 года, перебрались из деревни Окишевой Кичминской волости Уржумской округи. Село Кузнецово (Лебяжский р-н Кировской области) находится в трех километрах от д. Бор. В Кузнецовской церкви Иконы Владимирской Божией Матери два века крестили и отпевали Смоленцевых. В начале тридцатых годов все крепкие крестьянские семьи на Бору, в том числе и Смоленцевы, были «раскулачены». Детство Ивана прошло в селе Косолапово (Марий Эл), куда семья, девять детей и родители, переехала перед войной. В 1942 ушел на фронт отец, Иван Кузьмич, - пропал без вести в 1943, «Не буран прошумел над тобою/Похоронок густой листопад» (И. Смоленцев, «Поле»).
«И помнится мне как впервые/Я шел, налегая на плуг» (И. Смоленцев, «В ту пору мне минуло десять»), - тракторист, плотник, грузчик, лесоруб, даже избой-читальней до армии заведовал – вехи трудовой биографии. Служил на Тихоокеанском флоте. Окончил Поволжский лесотехнический институт. Жил и работал в Кирове.
Приехали сюда родители мои в 1962 году по распределению, молодые специалисты, комнату получили хорошую у Вечного огня. Обустроиться не успели, отец вернулся с институтского собрания, говорит маме: «Собирайся, в Кирс едем, в леспромхоз». Оказывается, директор института, на собрании сказал: «едут к нам молодые специалисты, зачем?, елки на Театральной площади рубить будут?». Молодых специалистов тогда в институт более десятка приехало. В Кирс отправилась только наша семья, через год вернулись, комнату уже в полуподвале получили на Челюскинцев. – «Не восполнив, крупицы не трону/Говорит будто давний зарок» (И. Смоленцев, «Зарок»). Заведовал лабораторией в НИИ Лесной промышленности, был главным инженером Волго-Вятского спецуправления «Союзоргтехмонтаж». Участник международной выставки «Лесдревмаш-79» (Советский раздел, Москва, Сокольники, 29 августа – 12 сентября; вполне вероятно, что эта разработка была отмечена бронзовой медалью ВДНХ, Сокольники - Выставочный павильон ВДНХ, но есть только косвенные свидетельства, подтверждающих документов найти пока не могу, архив отца - разрознен). Представленная на выставке установка по разделке древесины, ГРУ-3, - 20 (!) узлов которой были изобретены Смоленцевым, защищены авторскими свидетельствами, в целом содержала принципиально новое инженерное решение. Ни в СССР, ни за рубежом не было аналогов гидропривода, созданного Смоленцевым, и работающего со скоростью движения поршня 2,5-3,0м/с.. Из Стенограммы заседания специализированного совета К-068.29.01 при Львовском Лесотехническом институте (30 декабря 1980) по защите кандидатской диссертации Смоленцева И.И. известно, что - в мировой практике применялись гидроприводы, работающие со скоростью до 2 м/с., при традиционных показателях - 0,5 до 1,0м/с., более высокая скорость, в научной литературе, определялась как критическая. Уже один этот факт давал право поставить вопрос не о кандидатской, но докторской защите. Однако отец считал, «лучше крепкая кандидатская, чем необоснованная докторская». Да и место защиты Львов, «они», ведь, и тогда Европой себя считали, отцу даже отказали сначала: «Из России нам вместо диссертаций, работы на уровне курсовых, да рефератов везут, мы такое не рассматриваем». Но ознакомившись с отцовским трудом, приняли. Защитился, спрашивает, «банкет, вроде бы положено мне организовать?», отвечают – «с такой защитой, какой с тебя банкет?, можешь по бутылке пива оппонентам купить, и хватит». Тысячу рублей брал с собой отец на защиту (по тому времени серьезная сумма, один доллар шестьдесят копеек стоил, напомню) все деньги – обратно привез. Такая защита, такая кандидатская - в очередной раз - «проверяя на прочность совесть» (И. Смоленцев, «В те нелегкие дни»), таков был его характер, его натура. А в биографии и, правда, сухо все. - Кандидат технических наук, автор более 40 научных трудов и 26 изобретений, подтвержденных авторскими свидетельствами.
Еще одну строку добавим, она в биографии – есть, почти у всех в старшем поколении есть, но почти все об этом почему-то предпочитают молчать, - «член КПСС», как-то не упоминают. А я думаю, если б все коммунисты, были как мой отец, с болью о родной земле, с любовью к родной земле, то жили бы мы сегодня в Настоящей России, не советской, но и на современную, совсем не похожей. Есть у отца стихотворение «Поветрие»: «Еще кто жил/Был бит и ломан/Засильем горя и беды./В бескормье падал скот/И в доме/Хлеба пеклись из лебеды./Зачем и кто -/В бесстыдстве глума/Иль по холопскому уму -/Поветрье новое придумал,/ Писать посланья Самому?/И лгать,/Что быт достатком/Прочен,/Что чаша счастия/Полна». И вот к 1981 году, к двадцать шестому, верно, съезду КПСС вновь та же кампания – «Письмо Съезду». На партсобрании НИИ лесной промышленности, вышел отец на сцену и выступил против письма. Это не перестройка была, это был 81 год, и выступление осталось без последствий, только благодаря позиции Обкома, не райкома даже, партии, признанием факта, что рапортовать действительно не о чем. Объясняя свой поступок, не тогда, гораздо позже, отец сказал мне: «а как я мог промолчать, «Поветрие» было уже написано…». Но среди какофонии 1991, когда, - то бросали, то сжигали партбилеты, я спросил отца, «ты выходить не собираешься из партии»? Он ответил: «я не мальчишка, туда-сюда бегать». А гибель Царской семьи, о подробностях, которой стало известно тогда, воспринимал как личную трагедию. И ежедневным чтением его в редчайшие мгновения отдыха было – «Полное Собрание Русских летописей». Вот тогда я и понял другое его стихотворение:
«Спрос не с них сейчас -/Их Сиятельств, -/Почему вдруг./В душе сквозя,/Бесконечной тропой/Предательств/Обернулась твоя/Стезя?/Отчего знавший труд свой/Долгом,/Как преступник злой./Шел в этап? -/Это ты был тогда оболган,/Как прельщенный подачкой/Раб./Зло- корабль,/Ну а кто матросил./Кто доносов/Лепил словцо?/...Ледяные/Бросает осень/Листьев пригоршни/Мне в лицо» («Хам средь гама не имет срама»). Мне всегда больно было за эти стихи, за эти строки, чего-чего доносов отец точно не писал. А вот сейчас понимаю, это он так с себя за «партийность» свою спрашивал, за ту большую ложь, которая в итоге и обрушила страну. И отец лично себя винил, и за ложь и за крушение Державы. – «А кто матросил?», всем бы нам себя так спрашивать, в другой бы стране сегодня жили.
В 1986 году отец вернулся на малую родину. Заведовал лабораторией механизации в Марийском НИИ сельского хозяйства Россельхозакадемии. Жил и работал в селе Косолапово, где располагалось опытно-показательное хозяйство НИИ. За это время им разработан целый ряд устройств, приспособлений, облегчающих труд крестьянина, земледельца и животновода – «машина для резки семенного картофеля», «транспортная тележка», «самоходный плуг», лишь некоторые из них. По собственному проекту, так же подтвержденному авторским свидетельством, построил две плотины на реках своего детства р. Буй (с.Косолапово, Марий Эл.) и р.Лаж (с. Кузнецово, Кировская область). Последняя дата земной жизни – 11 февраля 1993 года. Похоронен на Косолаповском сельском кладбище.
А хотел быть похороненным в селе Кузнецово, на кладбище сельском, где несколько поколений Смоленцевых лежат. Так и говорил маме моей: «Хорошо бы в Кузнецово… но не знаю, устоит ли плотина». Плотина на реке Лаж в Кузнецово - последнее дело жизни отца. И мера совести, то есть, если не устоит плотина, так – не достоин рядом со своим родом лежать. А плотина устояла, первый паводок на ней моя мама и провела и сдала плотину Государственной комиссии, есть и акт Земельного комитета Кировской области.
Правда жизни в биографии не читается, а вот в статье газетной не просто правда жизненного материала открылась, а сама - правда жизни.
«Западню», в которой оказались селяне, отец видел не в отсутствии дороги-переправы, а в сломе уклада жизни человека на родной земле, в потере сельским человеком ориентиров жизни. Исчезала и сама деревня, из почти двадцати тысяч вятских деревень, по дореволюционному счету, осталось к восьмидесятым годам ХХ века Советской России – четверть от них (цифры примерно пишу, но порядок верный, а отец точные цифры знал, приводил их в своих статьях, так и канувших безследно в редакциях «Москвы», «Нашего современника», «Литературной России»). - «И в статьях не ее печатали,/И в стихах не удел была/Правда -/Падчерица внучатая/Долга,/ Совести -/Все снесла!» («Метаморфозы»). Видел, сердцем проживал отец беду и боль русской деревни, и от юности, и от зрелых лет и до средины 80-х годов, и напряженно размышлял об этом в своих стихах, искал выход из «западни»: «Деревня падчерица века земли любимое дитя» («Деревня»), - как точно это его горькое определение, сказанное еще в шестидесятых годах. Интеллигенция «оттепелью» жила, а он о деревне думал.
«Дом без людей - печальный дом» («Забытый дом»), «Ушла мечта, измаяв грудь,/Дав жизни меньше, чем порушив/…/Ушла поэзия с полей/Замолкших сел не окликая» («Замолкшие села»), «На пространстве,/Стесненном и вялом,/Одинокий заброшенный стан./Быть дождю/Или снегу -/Не лету,/Не грозе/Над юдолью немой./Даже тучи/От зябкости этой/Прочь куда-то/Летят стороной» («Неуютные скучные долы») «Музей теории», одним словом – «Снова - луга и выгоны./Пусто. Лишь клена сноп./То ль тут жильцы не видимы,/То ли всех смел потоп./Немо. В музей истории,/Как от троянских стен,/Тихо ушла теория/С сельских трибунных сцен».
Падчерица века – Деревня, но, ведь, Земли – любимое дитя. И как пел он ее, Деревню, из той же глубины сердечной, откуда и плач был о ней. - «Где оно? Сколько их над рекой,/Этих сел, что к угорам прикроены,/Что подсказаны прежде душой,/А потом, будто спеты, построены?» («Крутогорово»), «Есть и земля, и небо,/И в роднике вода./Есть и коврига хлеба -/Радостный плод труда» («Колос»), «Звезде,/Искрящейся над крышей,/Взглянув на небо, подмигнул./Пора, дружок,/Ведь ждет не кто-то/ Сама страда -/Хлеба косить» («Хлебороб»), «Травы и влаги чародейство./Цветных стрекоз трескучий лет./С протоки к озеру семейство/Цепочкой уточка ведет./Село Угор./Под небосводом/Две тайны - жизни и земли» («Село Угор»), «Нить проселка, лес каемкою,/Крик казарки в высоте.../Есть большое что-то, емкое/В этой древней простоте» («Все деревни тут – Высоково, Боровое, Верхний Гуд»); «Русь Крестьянская», одним словом – «Сотню верст пройди/Или тысячу:/Строит избы Русь,/В делах русичи./Эх - раз – да - два!/По-шла - ма-ти-ца!/По полям страда/Жарко катится./Село с селом -/ Рука об руку./Улыбнись земле,/В небе облаку./Не грош хорош -/Время дорого./ Поживи вот так -/Это здорово»!
Думал отец о деревне, о крестьянском труде, искал ответ поэтическими средствами и вновь горько свидетельствовал, в очередном письме, в очередную центральную редакцию: «Так уж сложилось, что в Кирове преобладает «женская поэзия», - считается, что тема «Деревни» не вопрос дня».
И вновь, вспоминаю статью в Лебяжской районке, это удивительно, невозможно – но в данном случае это так: говоря о бытовом, житейском, журналист, сама того не ведая вдруг сказала о бытийном, сущностном; сказала не просто – «правдиво», сказала – правду. Ту самую Правду Жизни, которую, хоть раз увидеть и понять – за это и жизни собственной не жалко. Потому что в Правде этой ответ: «зачем живет человек, почему, для чего? Что это такое жизнь человека? Для чего дана, ему?». Ответ на те вопросы, которые для нормального человека, человека, не потерявшего себя, на определенном этапе жизни своей, становятся важнее и самого собственного существования. Потому что без ответов на эти вопросы, жизнь человека и есть – существование только.
Настоящую западню видел Иван Смоленцев – в том, что сельский житель, крестьянин и жить разучился, и радоваться разучился. Существовал человек на земле и умирал, уходил в землю. И деревня – умирала. Умирала на глазах отца. И спросив себя по совести – «Теперь вглядись, проникнись болью/К земле заброшенных полей:/Каким трудом, какой любовью/Ты в этот час ответишь ей?» («Любовь к земле»), - не скорбеть уже надо было, а спасать. И сколько было в поступке отца русской силы, силы жизни. Чтобы бросить благополучную жизнь в Кирове – он заведовал научной лабораторией в НИИ, только что получила отраслевое признание и была принята к серийному производству установка по разделу древесины, та самая, ГРУ-3. Оставалось пожинать плоды. В том числе и «плоды» материальные. Но он в 1986 году пишет заявление на увольнение «по собственному желанию» и уезжает на малую родину. Не в Кузнецово, пока еще, уезжает в Косолапово, это километров тридцать от Кузнецово, в Марий Эл.
Конечно, для того чтобы открывать под бытом Бытие, как сейчас и я пишу о том, нужны основания. То есть очень заманчиво и просто взять «быт» и высветить через него Бытие как основу жизни, подвести под хилое строение человеческого существования фундамент Бытия.
Но в случае Ивана Смоленцева не надо ничего додумывать и подводить и притягивать. Фундамент жизни Ивана Смоленцева, бытийная основа его жизни, жизни русского человека в условиях России второй половины двадцатого века, Советской России, все это на Бытийном уровне открыто и явлено им самим. Открыто и явлено в поэзии Ивана Смоленцева. И не просто открыто и явлено. Но – на этом фундаменте, он и строил свою жизнь. И подтверждением тому – возвращение на малую родину. Две плотины на реках детства Буй в селе Косолапово и Лаж в селе Кузнецово.
Поэзия Ивана Смоленцева. Не просто – стихи. От поэта в России, в общем-то, никогда не требовалось быть строителем жизни. Но всегда требовалось отвечать за свои слова. Смоленцев – отвечал. «И лишь одна строка не лжива,/Та что повенчана с судьбой». Но, если строка была свидетельством о трагедии русской деревни. То как же могла судьба не стать продолжением строки. И преодолением строки и преодолением гибели, смерти, - Переправой. Это преодоление осуществил Иван Смоленцев возвращением на малую родину. И не просто возвращением, но возрождением родной земли. Именно это главное было для отца в строительстве плотин - показать человеку красоту мира, показать, что еще возможна жизнь и человек, увидит - очнется, опомниться начнет жить иначе и будет жизнь. Жизнь вместо смерти.
И, ведь, это статья в районке подсказала мне важнейшее слово - «Переправа». Строил отец плотину, а выстроил Переправу. И земляки, жители Кузнецово они тоже, когда «всем миром» собрались, они не просто ремонт переправы затеяли. Проявили себя не как население, не как гражданское общество, но - народом. Народом, способным дело делать – всем миром, соборно.
Может так и с Россией получится у нас, если вот так же, всем миром?
