До обеда было полчаса времени и мы с товарищем пошли в магазин. Когда вернулись, эскадрилья уже была в столовой. У входа в столовую мы столкнулись с комэской.
- Почему опаздываем, товарищи курсанты, - спросил он.
- Мы не опаздываем, мы прибыли вовремя, это эскадрилья раньше ушла, - нестройно оправдались мы.
- Во как! Значит, все не в ногу, только вы, два молодца, в ногу шагаете?
Похоже, что желудок ещё не всосал нужного количества пищи и командир не успел подобреть. Он был крут, на аресты не скупился. Любил щеголять в галифе и хромачах, что было в авиации как-то не принято. Но он для нас был Бог и царь майор Пашун. Поэтому мы приняли его вердикт как должное. Трое суток ареста. Пашун сделал шаг вниз по ступеньке, вспомнил ещё один мой грех перед ним, ткнул в меня пальцем и добавил двое суток. И пошёл своей дорогой, поскрипывая хромачами. Так мы оказались на гауптвахте.
Надо сказать, что сажали нас на гауптвахту только на выходные и праздники. Чтобы не пропускать лётные дни. Мудро. Так что, некоторым приходилось возвращаться в камеру повторно, чтобы досидеть. В Миргороде была своя гарнизонная губа, здесь же в военном городке. Начальником был прапорщик, роста огромного и фамилия у него была подходящая — Подопригора. Он нас, сердечных, и принял вечером на своём хозяйстве.
Попали в камеру, где уже отбывали наказание местные курсанты-штурманы. У них шли выпускные экзамены и при них имелись учебники. Коротко ознакомили нас с порядками. Ругали Подопригору, обещались его потретировать, как только получат лейтенантские погоны. Живописно фантазировали на эту тему. Но я был уверен, что этого не случится, они его обязательно на радостях простят. Подоконник у них был приспособлен под солнечные часы. Настоящие штурманы!
Утром после завтрака нас вывели на построение. Подопригора принял доклад от дежурного, строго осмотрел строй. Потом спросил:
- Художники есть?
Кто в армии не знает этот дежурный вопрос на гауптвахте? Если художник откликался, то ему вручался лом со словами «Вот твой карандаш, рисуй!». Тут надо сказать, что я рисовал стенгазеты, специализировался на сатире. И у меня при этом вопросе ёкнуло сердце. Вовсе мне не хотелось рисовать ломом! Строй молчал. Прапорщик пошёл вдоль строя, оглядывая арестантов. И остановился напротив меня. Глаз — алмаз! Ткнул в меня пальцем и сказал:
- Выйди из строя!
Оглянулся на дежурного и бросил:
- Остальные — по плану!
Признаться, я решил, что это такая изощрённая форма издевательства — выбрать самого маленького арестанта для самого большого лома. Прапорщик приказал следовать за ним и долго куда-то вел меня по служебной зоне. Наконец мы оказались у КПП, через который население гарнизона выходило в город. Тут-то и узнал чем мне придётся рисовать. Подопригора снабдил меня широкой кистью, ведром с побелкой и велел красить стволы тополей и бордюры вдоль тротуара. Поручил меня дежурному по КПП и удалился. Я принялся за работу.
Место было бойкое. Народ то и дело проходил мимо меня, с любопытством разглядывая. Отсутствие на мне ремня говорило о моём статусе подконвойного. Прохожие, конечно, это знали. Ведь это был военный городок!
Сижу на корточках и крашу бордюр. За спиной скрипнул турникет и застучали каблучки. Приближаясь ко мне, каблучки стали звучать нарочито громко. Я продолжал махать кистью. Когда женские ноги появились в боковом поле зрения, я поднял голову вверх. На меня смотрела женщина средних лет с выражением торжествующего ехидства. Но увидев моё лицо, она сразу поскучнела и каблучки значительно сбавили громкость. Видимо, она ошибочно признала во мне обидчика дочери. Сколько разбитых девичьих сердец оставляли штурманы, убывая из гарнизона по распределению!
По возвращению в камеру узнал, что остальные арестанты целый день долбили ломами кирпичные останки здания дореволюционной постройки.
Условия жизни в камере были тоскливыми. Когда через трое суток нас забирал с губы наш сержант, я с унынием думал о предстоящей досидке на следующие выходные. И чрезвычайно обрадовался, когда он сообщил мне, что Пашун двое суток мне простил. Да здравствует наш мудрый и добрый комэск!