Ролан Пети — это тот человек, который изменил мою жизнь в том смысле, что подарил мне не только балет «Пиковая дама», но и заставил меня полюбить себя в профессии.
Началось новое тысячелетие, я работал в Большом театре уже девятый сезон, и мне казалось, что я совершенно никчемный и никому не нужный. Я был младше Андрея Уварова и младше Сергея Филина, поэтому танцевал всегда только в третьем составе. Мало того, новых спектаклей на нас никто не ставил, и многие на это пеняли.
И вдруг появился Пети, который стал мне объяснять, что выбрал меня потому, что считает меня самым лучшим. В начале работы я нередко ему говорил, что я не смогу, у меня ничего не получится. А Ролан искренне удивлялся: «Ну как у такого великого артиста может не получиться?! Это невозможно!»
Первое время я поглядывал на него с подозрением: может, с ума сошел? У нас ведь как принято — едва человек входит в зал, ему объясняют, что он бездарность и полное ничтожество, и что если педагог или балетмейстер с ним поработает, то, может быть, когда-то из него что-нибудь и получится. А тут все было наоборот. Пети сразу заявил Илзе Лиепа, Свете Лунькиной и мне: «Я выбрал вас потому, что вы лучшие». Эти слова настолько меня вдохновили, что вскоре я и сам начал думать: «И правда, как у такого артиста может что-то не получиться?»
Мне не хватало такой самодостаточности, а Ролан своими емкими и точными замечаниями многому меня научил! В жизни он человек непримиримый и жесткий, но со мной с первой секунды был доброжелателен и открыт.
И «Пиковая дама» во многом получилась благодаря тому, что он так ко мне относился. Хотя в процессе работы часто возникали конфликтные ситуации, когда он кричал: «Все, я уезжаю! Завтра меня здесь не будет!» Но потом отходил и продолжал репетиции.
В 1978 году у него уже был опыт постановки «Пиковой дамы» для Михаила Барышникова, и Ролан часто рассказывал, что, несмотря на то, что Барышников танцевал как бог, балет у него не получился. Жизнь этого спектакля была очень короткой, и он навсегда исчез со сцены. Обычно дотошный и скрупулезный, Пети, старавшийся всегда записывать свои балеты на видео, в этом случае даже не стал предпринимать таких попыток, и от спектакля остались только замечательные фотографии.
Приступив заново к созданию «Пиковой дамы», он даже отказался от музыки Чайковского в одноименной опере, на которую ставил прежде, и заменил ее Патетической симфонией. Одним из самых неприятных воспоминаний Пети о том спектакле был отказ Барышникова танцевать дуэты с Графиней. По словам Ролана, Барышников неизменно твердил ему: «Это не по-русски». По этой причине работу над своим новым спектаклем Пети начал именно с постановок сцен с Графиней и создал три замечательных дуэта. Первый — «встреча мыслей» Германна и Графини на балу, второй — в комнате у Графини, и третий — когда Германну является призрак Графини.
Самый знаменитый конфликтный эпизод произошел, когда он ставил второй дуэт, и мы не сошлись с ним в трактовке Пушкина. Германн вымаливает у Графини тайну трех карт, пускает в ход все возможные средства. «И тут, — говорит Пети, — ты достаешь пистолет». На что я ответил: «Нет, я пистолет не достаю!» Он говорит: «Ты достаешь сейчас пистолет!» Я в ответ: «Я пистолет не достаю!» Он не выдержал и закричал: «Мне надоели эти русские артисты! Кроме Нуреева, Барышникова и вас никто не смел мне перечить!» Я сказал, что не согласен что-либо делать не по Пушкину, потому что он уедет, а я останусь, и все шишки полетят в мою сторону. Он схватил свои вещи, выбежал из зала и хлопнул дверью с такой силой, что его ассистенты «вросли» в стену.
На следующий день прихожу утром на класс, входит Ролан. Причем, пришел задолго до репетиции. Сел и сидит. А мне уже все сказали: «Он завтра уедет». И вдруг он ко мне подходит и говорит: «Я перечитал повесть, и вы абсолютно правы! То, что я предлагаю, психологически неправильно. Он должен сначала взывать к ее женским чувствам, а потом уже угрожать». Как мне позднее рассказали его ассистенты, признать свою неправоту было для него смерти подобно, но какое-то время после этого мы работали мирно.
Следующее наше столкновение произошло уже перед самой премьерой. Он поставил почти весь балет, и у него осталось ровно 32 такта — последний розыгрыш третьей карты перед финалом. Финал сделан, танцы кордебалета сделаны, а вот то, что должен делать в этом куске я, — не поставлено совершенно. Я ему говорю: «Ролан, надо поставить!» — «Ну, поставим». А уже неделя до премьеры осталась, и ничего нет. Мы вроде как наметили, что на завтрашней репетиции он все поставит. И вдруг открывается дверь, входит Ролан, а с ним человек двадцать с фотокамерами и журналисты. Он проходит к окну, что-то рассказывает, его снимают... Я спрашиваю у пресс-секретаря Большого театра Кати Новиковой: «Катя, это что такое?» — «Встреча с журналистами».
Тут я не на шутку рассвирепел и говорю: «А ну, выйдите все отсюда!» — и они начинают пятиться, потому что я на них наступаю и в направлении двери показываю. Ролан поворачивается и видит, что я их всех выдворяю. Он возмущается: «Что вы себе позволяете?!» Я закрываю дверь и говорю: «Пока вы не поставите мне тридцать два такта, я вас отсюда не выпущу!» Ему становится смешно, и он говорит: «Ну, ладно, дайте мне музыку...» Ему включают музыку, и он начинает придумывать: «Так прыгнете, так прыгнете и вот так вот!..» Через две минуты он включился, быстро все сделал, поставил и спрашивает: «Ну что, все?» Я говорю: «Да, вы свободны!» Он удивился, и я пояснил: «А вы мне больше не нужны. У меня есть ассистент, я с ним сейчас порепетирую». И он ушел.
На следующий день кто-то стучится в дверь зала. Я открываю — на пороге стоит Ролан — это, конечно, поза все, игра — и спрашивает: «Можно, я посмотрю репетицию?» Я говорю: «Ну конечно, проходите». Он сел, сидел достаточно долго — минут двадцать — наконец говорит: «Можно, я сделаю замечание?» Он человек с юмором, а главное — он принял ситуацию. Благодаря его гибкости и мудрости нам удалось обойти острые углы и сделать эту грандиозную работу.
И когда после премьеры мы стояли рядом на поклонах, я вдруг понял: этот сказочный период в моей жизни закончился. И мне стало так обидно, что из глаз полились слезы.
Но, к моей огромной радости, жизнь сводила нас еще не единожды.
Самой интересной стала работа над балетом «Юноша и Смерть». Дело в том, что «Пиковая дама» — это придуманный для меня спектакль, и он не может быть мне неинтересен или неорганичен, а «Юноша и Смерть» — это тот случай, когда надо было влезать в чужую шкуру. Я знал, что за эту работу не возьмусь никогда, так как это не мое амплуа. Но когда Ролан предложил, обрадовался, потому что он сам со мной репетировал и сам объяснял, что значит то движение или иное, и почему оно тут поставлено, потому что спектакль этот драматический, и в нем нет ни одного жеста без смысла. Другое дело, что Ролан больше любит в этом спектакле кряжистых исполнителей. Он считает, что здесь должен быть вариант Марлона Брандо. Я же делал скорее поэта, чем художника... И когда дело дошло до виселицы, Ролан мне говорит: «Ты идешь туда и видишь путь наверх, а на самом деле это путь вниз, но ты этого не понимаешь». И я придумал такой ход: надевая на себя петлю, протягивал руку к Богу, и только тогда отталкивал от себя стул. И Ролан говорит: «Тебе это можно, а другим — нет. Они не могут туда идти. Их дорога не туда». С ним было всегда интересно выстраивать роли, особенно режиссерски.
Но окончательная шлифовка всего, чему он меня научил, произошла в работе над «Кармен».
Идея этого моно-спектакля возникла неожиданно. Пети пригласил меня в Японию участвовать в концертах в честь его восьмидесятилетия. Я танцевал адажио из балета «Собор Парижской Богоматери» с одной японской танцовщицей и потом, вместе с Илзе, — большой отрывок из «Пиковой дамы». Мы с Илзе закрывали концерт, а в программке было написано, что перед нами идет «Кармен», танцует Манюэль Легри. Я подумал: «Неужели он только одну вариацию станцует? Как скучно!» И вдруг я увидел эту компиляцию. Пети поставил этот номер для Манюэля. К тому моменту у нас были уже три совместных работы: «Пиковая дама», «Собор Парижской Богоматери» и «Юноша и смерть». И Пети говорит: «Вообще-то, когда делал “Кармен”, мысленно я делал ее для тебя. Но так как в концерте мне нужна “Пиковая дама”, я решил, что сейчас “Кармен” станцует Манюэль, а потом выучишь и ты».
Из-за моей травмы сразу станцевать это не получилось, но когда возник проект «Короли танца», я тут же сказал, что сольный номер у меня уже есть. И для того чтобы его отрепетировать, мне пришлось ехать в Женеву. Мы снимали зал и неделю с Роланом репетировали. Это было очень интересно, потому что впервые я с ним репетировал без ассистентов, вдвоем. И вот мы стали искать характер.
С Хозе проблем не было никаких, так как вариацию Хозе я исполнял точно по тексту балета. С Тореадором тоже все было гладко — очень ясный образ. Классический фанфарон! А на образе Кармен мы надолго застряли. Манюэль танцевал женскую вариацию точно так, как она поставлена в балете, а мне Пети не давал сделать оттуда ни единого движения. Он поменял все что мог, и мало того, у нас за каждое движение шла борьба, просто драка!
Он говорил: «Манюэль может делать что угодно, и к нему невозможно придраться, так как на сцене у него нет пола. А у тебя настолько ярко выраженная актерская индивидуальность, что чуть-чуть ты поведешь бедром больше — и все, это будет уже кафе-шантан!» Поэтому он категорически запретил мне в этой вариации улыбаться и использовать какую-либо мимику. Только ресницы можно опустить, и лишь чуть-чуть повести уголком рта. Я долго думал, как это обыграть, пока не вспомнил, что у меня есть запись арии Кармен в исполнении Марии Каллас. Всю арию она поет с загадочным выражением лица. У нее лишь полуулыбка Джоконды, такого ухмыляющегося искусителя. Я поставил запись и раз сто наблюдал за тем, как и в какой момент она повела глазом.
После концертов в Нью-Йорке один из моих друзей так и сказал: «Ты не Пети танцуешь, ты танцуешь Каллас в “Кармен”. Ты все акценты делаешь калласовские». Мне это было приятно, потому что Каллас никогда не пела Кармен на сцене целиком лишь по одной причине — она не умела танцевать. Но своим голосом и интонациями она помогла мне найти акценты...
Мое общение с Роланом научило меня важной истине: в жизни не бывает ничего случайного. Что предопределено — обязательно произойдет. С Роланом было не только хорошо, весело и удобно, но иногда также трудно и очень обидно. Но у меня навсегда сохранятся в памяти те его слова, которые он сказал в своем первом интервью после нашей с ним первой встречи — о том, что он встретил танцовщика, у которого весь мир может быть в кармане. Не то чтобы я в это уверовал, но в тот момент они стали для меня спасительным глотком воздуха, который дал мне много сил и ускорил мое продвижение в профессии. Все, что я танцевал в классическом балете после знакомства с Роланом, я так или иначе танцевал уже с оглядкой на его представление об искусстве.
Мне очень повезло, что человек великой французской культуры уделил мне столько внимания не только в репетиционном зале, но и в жизни, во время бесед, посещения музеев и театров в разных частях света. Ближе узнавая Ролана, я также узнал, что такой чести удостаивались лишь немногие артисты из тех, с кем он работал. Он сложный и вместе с тем интересный человек. И как бы люди ни воспринимали его самого и его творчество, среди созданных им работ есть бесспорные шедевры, которым и по сей день подражают многие хореографы мира, иногда даже отказываясь это признавать. Как бы то ни было, история балета без Ролана Пети немыслима, и я счастлив, что мне довелось к этой истории прикоснуться.