Кого там нелёгкая принесла на ночь глядя? Наверное сын опять
что-то забыл. Вот ведь растяпа эдакий. Они - ж, как с невесткой-то заходили с наступающим поздравить, так и просидели весь вечер. Хорошо - то как посидели. Да и невестка у меня - ведь хорошая. Яж дура старая, по первому времени всё косилась на неё, а оно, вон чё значит, уже лет пять как вместе живут, детишек скоро нарожают, хоть на старости лет радость мне будет.
С такими мыслями Нина Ивановна, шоркая тапочками по ребристому линолеуму, подошла к двери.
За зашторенными окнами старенькой бабкиной квартиры шелестел тысячами голосов Город. В эту ночь город не спал, да и не собирался. Пропахшая шампанским и мандаринами ночь, освещённая многочисленными гирляндами и огоньками, готовилась встречать Новый Год.
Когда люди по всей стране дошинковывали многочисленные тазики салатов, и соседка Нины Ивановны принялась зашикивать детей, которые, чувствуя разлитое в воздухе праздничное настроение, никак не хотели укладываться боясь пропустить, что-нибудь интересное, Нина Ивановна повернула ручку замка и, почти одновременно с последним щелчком
его механизма, по старчески робко, отворила дверь.
Подъезд был пуст. То есть он не был пуст совсем, такие места никогда не бывают совсем пустыми, только у тех домов, где ещё не живут люди.
Но ничего подозрительного, и уж тем более никого живого там не было. Висели примотанные к перилам «ватрушки», да сиротливо притаился в углу подростковый велосипед, оставленный там хозяевами до весны. Хмыкнув про себя Нина Ивановна закрыла дверь, и после непродолжительной возни
с замком пошаркала обратно к креслу.
Спать еще не хотелось, да и по старому делу Нину Ивановну мучила бессонница, которая не давала ей продыху уже вторую неделю. Сын обещал к врачу свозить, да, как назло, праздники на носу, теперь ещё полторы недели жди.
Ну да ничего, подумала, Нина Ивановна. Оно, поди, дети шалят. Ишь,
не спиться им, шорохаются по подъездам, а мне теперь ходи туда-сюда…
Сама не заметив как почти всерьез рассердилась, Нина Ивановна остановилась перевести дух, упёршись морщинистой ладонью
в лакированную поверхность стола.
Ладонь провалилась в тёмное дерево как в чуть подкрашенную краской воду, и столешница, словно тихое лесное озеро, втянула в себя тщедушное тело старушки.
Жаркое летнее солнце облепило полуденным зноем деревенский двор, зажатый между обширной и приземистой избой, сложенной из посеревшего от времени немного неровного «дикого» бревна, и менее обширными постройками типа дровянного сарая, и выглядывающей из дальнего угла «черной» бани со слегка покосившейся крышей.
От круговерти запахов свежего сена, луговых цветов и приносимого
из тайги запаха тяжёлого хвойного леса, у Нины Ивановны закружилась голова. Хотя почему, вдруг Нины Ивановны? Просто Нины. Девчонку стоявшую посреди родного деревенского двора, в котором каждая травинка на недополотом огороде, и каждая щепка лежащая у массивной колоды,
на которой такой большой и сильный отец, кряхтя и весело ухая колет
на дрова тяжёлые поленья, были таким родными и знакомыми, нельзя звать так по-дурацки взросло.
Щурясь на солнце, Нина прошла по двору, по пути погладив ладонью пригоршню выросших у сарая ромашек, и звонко рассмеялась, её смех больше не был похож на карканье престарелой вороны, это был весёлый
и задорный смех молодой девчонки, даже не девушки ещё.
- Нинка!!!
У крыльца избы стояла, весело махая ладошкой рыжая, с конопушками на костистом лице, и изумрудно зелёными глазами девчушка в летнем ситцевом платье, местами уже выцветшем и застиранном, а потом снова запачканном.
- Машка!!! – Нина не переставая удивляться случившемуся, но уже воспринимая его как данность бросилась к своей детской подруге.
И по старинной привычке, словно никуда не пропавшей за десятилетия они затрещали о своих маленьких девчоночьих делах.
Пока их детский щебет разлетался по округе вторя щебету мелких птиц в ветвях деревьев перед глазами Нины пролетали воспоминания. Вот они
с Машкой в темном зале деревенского клуба весело шушукаясь смотрят привезённый из города кинофильм и дядя Юра, тракторист из их колхоза,
и хороший друг отца Нины, зашикивает их, чтоб не мешали и грозится пожаловаться отцу. Вот Нина сидит за широким праздничным столом, обливаясь слезами радости за свою выходящую замуж подругу, и жених, кудрявый и сероглазый, с искренним обожанием смотрит на сидящую рядом невесту. А вот Нина, следом за сыном и невесткой Маши бросает в могилу подруги горсть песчанистой земли, а с фотографии на соседнем кресте
с двускатной крышей на них смотрит навсегда постаревшее скуластое лицо со всё такой-же непослушной гривой кудрявых волос.
Пролетели воспоминания и забылись. И не было ничего. Словно камушек упавший в озеро.
- Ниинка, а вон чО, а пойдем по грибы, мне Владик рассказал,
где поляна есть хорошая. Сам оттуда вчера принёс, так еле доволок!
Сказав это Маша ухватила подругу за руку, и весело взвизгнув, буквально потащила её со двора.
- Сейчас, погоди! – Нина забежала в сени, и схватив плетёное
из бересты лукошко, выбежала на улицу.
Две озорные подружки бежали по деревенской улице задорно топая
по пыльной дороге босыми ногами и распугивая попадавшихся им по пути соседских кур.
- Уф… Маашь! Погоди! Уф. Дай отдышусь…
Девочки прекратили бег только на границе леса, подпирающего само синее небо могучими стволами корабельных сосен.
- Пойдем, пойдем! – Маша нетерпеливо потянула подругу в чащу. Нина сделала шаг и зашла под свод деревьев. На секунду обернувшись
он не увидела конца этого леса. Повернув голову на остановившуюся перед ней Машу она увидела как подруга смотрела на неё черными провалами пустых глаз, из которых веяло морозом вечной зимы.
Послесловие.
- Не, Игорь Павлович, я, тоже не первый год в операх хожу, но такое впервые вижу… Вот какого её туда понесло-то, зимой и на ночь глядя?
-Тебя плохо, учили, у стариков-то у половины голова уже не работает. Присмотр за таким нужен.
На экране монитора в который раз подряд пересматривалась запись
с камер наружного наблюдения. На ней отчётливо престарелая женщина, пройдя шаркающей старушечьей походкой по празднично-новогодней улице города и перейдя широкую автодорогу вошла, словно не замечая снежной целины, под свод деревьев, щедро украшенных белыми шапками.